Долги наши 5

5
Они хорошо поговорили с Яном Викторовичем. Велик вышел от него успокоенный и не просто смирившийся со своей судьбой, но принявший ее твердо, безоговорочно и с полным пониманием.
И впервые за весь сегодняшний день почувствовал он себя свободно и легко, и посмотрел вокруг открытыми и проникающими в суть глазами.
Что-то сдвинулось наконец в природе. Долго, тоскливо, безрадостно тянулась зима, казалось, она навеки примерзла к земле, и вдруг… Ничего как будто не произошло, только солнце взобралось чуть выше обычного и глянуло чуть приветливее, и снег, который, казалось бы, должен сверкать и искриться, словно помрачнел, стал плотным и липким — из такого хорошо снежки лепятся — и чуть приосел. Все сдвинулось лишь чуть-чуть, но случилось большое событие — весна подала свой голос. Она еще далеко, придет не скоро, но стало ясно, что она не умерла и рано или поздно наступит. Жизнь движется, и не вес же она будет вот
тикая голодная и безнадежная, как сейчас. Отдаленное предчувствие будущей радости затопило грудь, и Велик побежал по улице, напевая под нос и подпрыгивая.

Журнал «Юность» № 6 июнь 1981 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Здесь твой окоп, Литература | Оставить комментарий

Долги наши 3-4

3
Емели дома не оказалось. Но Велик не огорчился — его не столько интересовал приятель, сколько Ян Викторович. Когда он, наконец, выздоровеет? Может, возьмет все-таки с собой? Если хорошо попросить…
Но время как будто остановилось. А с ним и жизнь. Ян Викторович, казалось, никогда не поправится. На улице по-прежнему лютовала зима. Трещали морозы, падали метели, хмурое небо не пропускало ни одного солнечного проблеска, стылый ветер стучал обледенелыми ветками и гудел в трубах. И никакого намека на перемены: фронт погромыхивал где-то далеко-далеко, а фашисты были рядом. Шли бои на окраинах партизанской зоны.
Великом часто овладевала тоска. Он выбивался из сил, стараясь добыть скибку хлеба, десяток картошин, чтобы хоть раз в день ребятишки, да и он сам могли похлебать горячей живой Жижки, хоть как-нибудь жить — пусть подголадывая, пусть с постоянной тошнотой и сосанием в животе. Милостыню подавали все скуднее — каждая горсть жита, каждая картошина были на счету. По этой же причине и нанимали на работу не часто. Да и соперников хватало: и в Комарах и в окрестных деревнях жило по нескольку семей беженцев — помимо тех, что осенью прибыли из Шуреи, понаехали еще и из партизанских деревень, спасаясь от карателей. Были, правда, в Телятичах две хаты, где Велика всегда ждала верная добыча. Но к Янине он заходить стыдился (что ж объедать сирот, сами, небось, уже положили зубы на полку), а к женщине, что звала его в сыновья, боялся: ни к чему травить душу ей и себе.
Дела сложились — хоть в прорубь головой. И главное, впереди никакого просвета. Как ни крепился Велик, как ни держался, отчаяние захлестывало его все чаще.
Один выход был — уйти с Яном Викторовичем. И хотя тот ничего ему не обещал. Велик часто наведывался в Амелину хату — узнать, как дела у партизана.
Ян Викторович был один. Он подбивал ботинки. Прокалывал шилом резиновую подметку, вставлял в дырочку деревянный гвоздик и одним ударом молотка с пристуком ловко загонял его по самый срез. Велик уставился на Яна Викторовича засиявшими глазами: вот это новость — раненый встал, мало того — работает!
— А, герой! — весело воскликнул Ян Викторович.— Слыхал, слыхал, как ты шпиона раскрыл.
— Я его не раскрыл — просто узнал. Неизвестно даже, поверили мне или нет. Расспросили, где, когда и как его видел,— на этом и кончилось.
— Никак нет, не кончилось. Проверили. Прав ты оказался.
— Правда? — радостно встрепенулся Велик.— А как же проверили?
— Ну, это дело хоть и не простое, но вполне возможное. У нас же всюду свои люди.
— Ян Викторович, а вы откуда знаете? — как можно мягче, чтобы не обидеть партизана, спросил Велик.
Добродушное круглое лицо Яна Викторовича, щедро засеянное веснушками, светилось хитроватой и одновременно торжествующей улыбкой.
— Э, малец. Я два дня уже как на ногах. Успел установить связь. Да вот подкуюсь — и в строй. Сегодня вечером в поход.
— Как? Прямо сегодня?
У Велика заколотилось сердце. Вот он, желанный просвет в его жизни, последний, может быть, шанс.
— Ян Викторович, Ян Викторович…— заторопился он.— Вы обещали… Ну, не то чтобы обещали, а сказали: «Вот поправлюсь, тогда поглядим». Возьмите меня с собой, а? Я, что хотите… Ну, честное слово…
— Что ж… Парень ты боевой, обстрелянный, свой. Годишься. Давай вечерком приходи, вместе к командиру толкнемся.
— Лучше к комиссару. Он меня должен помнить.
— А комиссара, брат, нет. Ранило его. Отправили на Большую землю. Но и без него, думаю, тебя не завернут — как-никак доказал.
До вечера было еще далеко. Велик не знал, как убить время. Самое лучшее было — идти домой, заняться дровами или еще чем, а то просто залечь на печь и проспать до срока. Это и разумно: раз партизаны выступают вечером, значит, ночь будут в походе, отдыхать не придется.
Но домой возвращаться не хотелось. И не просто не хотелось, а сама мысль об этом была ненавистна. Велик бродил по деревне, как неприкаянный, заходил к ребятам, но и у них ему не сиделось. Как будто кто завел в нем пружину, и она, раскручиваясь, толкала его вперед и вперед.
Проходя в очередной раз мимо Варвариной хаты, он увидел своих ребятишек. Манюшка сидела на чурбаке, Мишка толокся вокруг березы, пошвыривая иногда снежками в ее верхушку. Велик резко остановился и хотел было повернуть назад, но его заметили — Мишка бежал к нему, Манюшка, вытянув худую шею, глядела на него во все свои косо срезанные, словно нерусские глаза. Что-то неприязненное шевельнулось у него в душе.
— Чего вы тут? — спросил он хмуро.
Мишка, сразу уловив его неприязнь, покраснел и опустил голову.
— Едят,— сказал он, оправдываясь. Собственно говоря, оправдываться ему было не в
чем: Велик сам строго-настрого приказал им уходить из хаты, когда Варварино семейство садится за стол, чтоб не смотрели людям в рот и не вынуждали Варвару отрывать от своих детей последние крохи. Да и просто так могли выйти на улицу — подышать свежим воздухом, никто ведь не запрещал. Но такой уж у Мишки характер: он за все оправдывается, за все чувствует себя виноватым, наверно, даже за то, что живет на белом свете.
И от этого обычного Мишкиного тона Велику стало стыдно. И он признался себе: ведь это ж ты потому не хотел идти домой, что боялся встретиться с Мишкой и Манюшкой. Хотел улизнуть от них воровски, не объяснившись и не попрощавшись. Бросить и трусливо сбежать.
Велик прислонился плечом к березе и сделал вид, что вглядывается во что-то там, на горизонте. Но он ничего не видел перед собой.
«Ладно, согласен: нечестно — ничего не сказать, бросить и уйти,— думал он.— Значит, надо сказать, вот и все».
Махнув рукой Мишке, он подошел к чурбаку, на котором сидела девочка. Стараясь не отводить глаз, сказал фальшиво:
— Ну, вы тут оставайтесь, слушайтесь тетку Варвару, а я нынче ухожу с партизанами.
У Манюшки в глазах появился испуг. Мишка носком лаптя копал в снегу ямку. Дети молчали.
— Ну, так что? — охрипшим голосом спросил Велик.— Идти? Будете слушаться тетку?
Мишка поднял голову, светло заулыбался, радуясь Великовой удаче.
— Ага, иди. Это здорово, что тебя берут. Правда?
— Конечно, правда. Только вот… Получается, как будто я вас бросаю. А я ж воевать иду, верно?
— Ага. Иди, чего там. Я, если б взяли, вприпрыжку побежал.
— Да, а как же вы? — Велик безуспешно старался сделать озабоченный вид.
— А мы чего? Побираться будем. Я научусь лапти плесть. Нам ведь и надо-то всего ничего. Мы с Манюшкой договорились, чтоб совсем отвыкнуть от хлеба. А ты уйдешь — мы договоримся и от картох отвыкнуть. Будем кору глодать, а летом щавель пойдет, свинухи, котики, чеснок, борщ.
— Ты забыл,— сказала Манюшка брату, и в глазах ее появились беспокойные огоньки,— мы договорились, чтоб не совсем отвыкнуть от хлеба, а чтоб маленькую скибочку хоть через день можно было.
— А теперь лучше совсем,— с извиняющейся улыбкой возразил Мишка.
— Да что вы,— поспешно перебил Велик, чтобы прекратить этот разговор: он видел — Манюшка собиралась спорить.— Я про вас не забуду. Как у немцев склад отобьем, так я сразу привезу вам продуктов. И хлеба и всего.
— Галетов привези,— сказала Манюшка, облизнувшись.— Галеты — самое вкусное на свете. Как Шурчик приносил, так до сих пор помню.
— Ладно,— кивнул Велик.— Ну-ка в хату, вон Каролина вышла, пообедали, значит. Там и у нас похлебка сварена.
Манюшка сразу подскочила и, словно подхваченная ураганом, понеслась к двери — только голые пятки засверкали.

4
Картофельная похлебка упрела до того, что превратилась в жидкий толкан красноватого цвета. Сверху кое-где виднелись жирные блестки — Варвара утром кинула в чугунок крошку нутряного сала. Манюшка и Мишка так упоенно орудовали ложками, что Велик горько усмехнулся: трудненько же им придется, когда начнут отвыкать от картошки!
Он тоже был голоден, но не чувствовал этого и глотал через силу — нервное напряжение убило голод.
Сперва, когда дети отпустили его, он почувствовал облегчение. Отпустили же, чего еще. Но вскоре в душе опять стало стесненно и тревожно. А как они могли не отпустить? Разве они понимают до конца, что будет с ними, если он уйдет? Да и как он с ними говорил? «Мол, дело в общем-то решенное, так что вам остается только сказать «иди». Но вы не плачьте, я вам немецких харчей буду привозить». Ерунда какая! Что-то не видно, чтобы партизанские семьи в Комарах лакомились немецкими галетами.
«Ну ладно, пусть все это так. Но почему я должен быть к ним прикован? Я им кто? Отец, брат? Их брат и мать подобрали меня, пригрели. Верно. Так я ж уже расплатился. Сколько я у них жил?
Месяца два. А без Катерины мы уже больше трех месяцев…» Да не пропадут! Побираться действительно будут, Варвара когда по бульбине сунет в руку. Не может быть такого, чтоб среди людей, если у них есть хоть крошка хлеба, хоть карточный очисток, померли от голода дети…
Вот-вот, это очень удобно — кинуть на добрых людей, а сам — руки в брюки и пошел… «Я ж не на гулянку иду, а в партизаны, на войну! Меня, может, завтра убьют. Может, это последний случай попасть в партизаны…» А, не надо было показываться на глаза! Пооколачивался бы где-нибудь до вечера, потихоньку ушел, и все…
Велик положил ложку и полез из-за стола. Мишка и Манюшка уставились на него удивленно — в чашке ведь была еще похлебка — и со страхом. Избегая их взглядов, он быстро оделся и вышел,
Ян Викторович у окна чинил свой пиджак. Возле него стояла Варвара. В хате больше никого не было. На столе лежали новенькие шерстяные рукавицы черного цвета.
— Да что вы, Варвара Макаровна,— говорил Ян Викторович смущенно.— Как я могу взять? У вас это, может, последняя хорошая вещь. Обменяете на продукты.
— Ай, где сейчас обменяешь? У кого они, продукты?.. Вот видишь, Веля, якой народ пошел — ему даришь от чистого сердца, а ён вместо спасиба начинает глупости разные говорить. А, каб тебя раки зъели! — Обиженно поджав губы, она пошла к двери.
— Варвара Макаровна, дорогая, извините! — закричал вдогонку Ян Викторович.— Конечно же, спасибо! Просто преогромное! У меня руки-то голые!.. Во, видал? — Он кивнул на рукавицы.— Отдала…— Посидел, задумавшись, растроганно улыбаясь. Потом взглянул на Велика и, принимаясь за прерванную работу, подмигнул: — А ты что-то рано. Не терпится, а?
— Да не,— сказал Велик уныло.— Не могу я уйти. Двое на моей шее. Нельзя ж так — повесить на кого-то, а самому сбежать? — Он вопросительно посмотрел на Яна Викторовича.
Партизан отложил шитье, минуты две внимательно разглядывал Велика, о чем-то размышляя.
— А разве ж можно? У тебя, парень, выходит, есть свой окоп на этой войне. Сиди и держи оборону. До последнего, как и положено солдату.

Журнал «Юность» № 6 июнь 1981 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Здесь твой окоп, Литература | Оставить комментарий

Долги наши 1-2

1
Снова в Комары пришли на постой партизаны. На второй день после их прибытия Варвару вызвали в штаб. Вернулась она оттуда скорбная и как будто пришибленная. Остановившись у порога, оглядела внимательно хату, словно попала сюда впервые, и произнесла печально-торжественным голосом:
— Ну вот, детки, подошла и наша очередь сидеть без молока. Забирают нашу Зорку.
Каролина, готовившая корове пойло, заплакала; захлюпали и остальные девочки.
— А, досыть вам уже! — досадливо воскликнула Варвара.— Чего распустили нюни? Люди давно уже без коров перебиваются. Наша одна на всю деревню осталась. Сказать по чести, мне даже соромно перед другими, что одни мы едим молоко. Ладно, что уж… Кормить же партизан надо… Ты, дочка, давай, обиходь ее, напои, подои в последний раз и отведи к Макаровой хате — там у них начхоз живет.
— Ой, а ты сама что? — испуганно вскрикнула Каролина.
— А я, дочка, не могу. Боюсь, плакать буду. А плакать не трэба.
— Я тоже заплачу, мама.
— Ты помоложе, у тебя нервы покрепче, собери их в кулак и не плачь.
— Ну, развели сырость! — вмешался Лявон, чинивший у окна свои лапти.— Нервы у них, подумаешь! Давайте скорей доите, я сам отведу.
Варвара пристально посмотрела на сына.
— Вот лиходей, каб тебя в лужине потопили! И в кого только такой бессердечный?.. Ну, веди, коли не жалко. А ты все-таки тоже иди с ним,— повернулась она к Каролине.— Там должны бумагу выправить и… это… внутренности хозяевам отдать… и голову.— Варвара опустила глаза и горестно сказала:— Что поделаешь, дочушка, время лихое настало, приходится каждую кроху подбирать… Возьми ведерко и мешок.
— Ты что? — крикнул Лявон.— Мы двое не донесем! Хай вон еще Белька пойдет.
Лявон-то брякнул, не подумав, его беспокоило только одно — чтоб поменьше тащить, а они трое — Варвара, Каролина и Велик — понимали: если пойдет Велик, то и ему надо выделить долю. Вот почему он молчал, в помощники не набивался и старался не смотреть на Варвару. Во взгляде Каролины, вопросительно устремленном на мать, читалось: «Как же, мама, мы будем есть, а они нам в рот глядеть?» Варвара прочитала этот взгляд и, поняв, что, конечно же, так и так придется поделиться с беженцами, махнула рукой, не сумев все же скрыть досаду:
— А, каб вас усех раки зъели! Иди, Велик, с ними.

2
Вернувшись, дети застали в хате постояльцев — двоих мужчин в невообразимо ветхом и рваном красноармейском обмундировании, один в разбитых веревочных лаптях, другой в чунях из автомобильной покрышки. Они сидели за столом, чистили и ели горячую картошку, парившую перед ними в чугунке. Варвара пристроилась неподалеку на лавке и, подперев кулаком подбородок, смотрела с любопытством и некоторым недоумением, но с расспросами пока не лезла: уж очень жадно глотали они обжигающие лупёники.
— Что так глядишь, хозяйка? — спросил пожилой, с круглым морщинистым лицом и воспаленными, слезящимися глазами.— Непонятно, что за люди?
— А и правда, что непонятно,— охотно подхватила Варвара.— Партизаны — так не: таких обтрепанцев среди них николи не видела, да и без оружия. Беженцы, так опять же не: по одежке вы вайскавцы.
— Войсковцы, войсковцы, хозяйка,— подтвердил пожилой, налегая на еду.— Только временно выбывшие из строя.
— Из плена бежали,— пояснил второй, совсем еще молодой, заросший не щетиной, а каким-то несерьезным младенческим пухом пыльного цвета.
— Говорят, вельми лютует над пленными?
— Лютует, сволочь,— сказал пожилой.— Да он не только над пленными. Мы, пока добрались до партизанской зоны, нагляделись…
— Как же вам-то удалось вырваться?
— Да чудом, как же! Мы оборонительную полосу ему строили. Ну, и послали нас, группу девять человек, за бревнами. Только отъехали от станции, где работали, налетели наши. Бомбили они укрепления, а нам досталась случайная бомба. Все полегли — и охрана и пленные. А меня отшвырнуло не знаю уж на сколько — далеко, одним словом,— ударило о землю, но ничего, без повреждений. Только в голове потом шумело и с неделю глухой был. Постепенно прошло.
— Так вы не вместе? — Варвара посмотрела на молодого.
— Нет, с Васей мы в лесу встретились,— ответил пожилой.
Варвара выждала некоторое время — не расскажет ли сам, без просьбы, но Вася молчал, и она спросила его:
— Ну, а ты как?
— Прошу прощения, такое же чудо.— Голос у него был тихий, как у больного, и чем-то знакомый Велику. Высунув голову из-за занавески, он всматривался в его лицо, но не мог признать.— Вели по лесной дороге, я выбрал момент, прыгнул в кусты и бросился бежать. За мной гнались, стреляли, но мне повезло. А я, признаться, не рассчитывал на удачу. Шел ва-банк, терпеть уже не было сил… Извините, пожалуйста, не найдется ли у вас чем побриться?
Варвара вздохнула: Вася явно не хотел вдаваться в подробности. Она достала из сундука опасную бритву, помазок, стаканчик и мыльницу. Пожилой, взглянув, воскликнул:
— Ого, даже и обмылочек сберегла! По нонешним временам роскошь. Хозяин вернется и сразу — пожалуйте бриться. А?
— Не вернется.— Варвара махнула рукой без всякого выражения.
Вася спросил:
— Простите, пожалуйста, ваш муж погиб?
И опять показалось Велику: знаком ему этот слабый, как у больного, голос. Он напряг память, начал перебирать события, встречи, что были в его жизни, и не слышал, что ответила Варвара и о чем они говорили еще.
Так ничего и не вспомнив, Велик оделся и вышел на улицу. Большими сочными хлопьями валил снег, в двух шагах ничего нельзя было рассмотреть.
Великом овладела безысходность: казалось, снег хоронил и память о прошедшем и последние надежды.
Промерзнув до костей в своем суконном пиджачишке, перешитом из Катеринина зипуна, стряхнув с непокрытой головы и плеч снежные пуховики, Велик вернулся в хату.
Там в его отсутствие появился еще один гость. В табачного цвета румынских брюках, ботинках с крагами, он сидел за столом перед беглыми пленными и, время от времени трогая рукой свою густую черную шевелюру, говорил высоким красивым голосом:
— Это, конечно, замечательно, что вы сбежали от фашиста, великолепно, что не нырнули в кустики отсидеться, а решили выполнить свой долг, но посмотрите, на кого вы похожи! Чучела огородные! Воевать-то надо было сразу, как вырвались, и к нам прийти уже с автоматом, и в крепких сапогах, и в приличном мундире. Вы надеялись, что партизаны вас и вооружат и обуют-оденут? А у нас ведь ни швейных фабрик, ни военных заводов нет. Мы у фашистов снабжаемся в основном.
Пожилой сидел, опустив глаза, а Вася смотрел говорившему в лицо и кивал после каждого слова.
— Прошу прощения, товарищ комиссар. Вы все очень верно говорите, я сам об этом думал. Но, если честно… надевать фашистские тряпки противно. Поймите меня правильно, пожалуйста…
Теперь, выбритого, Велик узнал его. Белобрысый, щуплый, маленький человечек с тоскующими глазами. Тихий, слабый, как у больного, голос: «Прошу прощения, господин старший лейтенант… Пять суток ареста, пожалуйста. И запомните: да, мы теперь армия, Русская освободительная народная армия… А теперь к вам, господин лейтенант. Будьте добры, возьмите два взвода, займите деревню Щеглы и сожгите ее, пожалуйста».
«А если у него пистолет?» — мелькнула предостерегающая мысль, но как бы в отдалении и как бы не относящаяся к делу,— мелькнула и погасла, не оставив после себя тревоги.
Велик подошел к столу и, указывая на белобрысого Васю, сказал напряженно зазвеневшим голосом:
— Товарищ комиссар, это «народник»1(Ироническая кличка власовцев в Белоруссии), офицер из бригады Каминского.
Он видел, как вздрогнули все трое. Комиссар схватился за кобуру на бедре, белобрысый — за ремень на левой стороне живота, где прежде, по немецкому обычаю, носил пистолет.

Журнал «Юность» № 6 июнь 1981 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Здесь твой окоп, Литература | Оставить комментарий

Ночной гость 5

5
Снова шли они гуськом по той же стежке — молчаливые, потрясенные. Велик замыкал колонну. Смутно и тягостно было у него на душе.
Да, комиссар верно сказал: за нарушение справедливости. Но и Варвара права — нельзя из-за тряпки губить человеческую жизнь. Это неравный обмен. В таком случае победила ли справедливость? Черт возьми! Не за тряпки же! Комиссар ясно сказал — за предательство! Он предал свое знамя… Кажется, что такое знамя? Кусок материи. Но в нем — вся та высокая правда, о которой говорил комиссар. Ведь если бы кто плюнул на знамя — его расстреляли бы? Заслуживает он за это расстрела? Ясно, заслуживает — ведь он не на кусок материи плюнул.
Покарали правильно, чего там! Но почему жалко этого молодого плечистого мужика? Ведь бандит получил по заслугам… И почему он, Велик, чувствует себя как будто даже виноватым? За что? Перед кем? Этот истошный вопль безнадежности, как звериный рев… И нечеловеческая поза, когда он на четвереньках полз к комиссару… И расстрел, увиденный так близко… Все это огнем полоснуло по сердцу, скрутило, искорежило… Больно, что человек так низко упал, и как жалко его, живого, когда у него отнимают жизнь… Неужели, думал Велик, нельзя было простить? Ведь Варвара, главная
его обвинительница, даже просила за него.. Но, начав думать о прощении этого Сокольского, перебирая все известные ему обстоятельства, Велик неожиданно для себя сделал потрясающее открытие: есть, оказывается, какая-то страшная машина неизбежности, которая состоит не из железных частей, гаек и болтов, а из того, что сделал человек и что обязательно за этим последует. Когда Сокольский задумал свой набег на Варварин сундук, он уже тогда запустил эту машину. Когда ночью оделся и вышел, чтобы сесть на коня, он отдал ей себя. И сразу завертелись ее колесики и маховики, втягивая его все глубже. Варвара не могла не пойти к комиссару, комиссар не мог — даже по просьбе Варвары и даже если бы сам хотел этого — помиловать Сокольского. Выходит, этот человек, еще когда задумал преступление, уже сам подписал себе смертный приговор-Варвара всю дорогу всплескивала руками, что-то сокрушенно бормотала, а когда пришли домой, рухнула ничком на сундук и запричитала:
— Ды что ж я наробила, безмозглая, погубила человека за несчастное барахло, и то ношеное! Ды , як же ж теперь жить на белом свете?
Вот и она чувствует вину, думал Велик, тюкая во дворе топором по толстой ольшине, чтобы нарубить дров к завтрашнему дню. И снова закружилось в голове и в сердце: да в чем ее вина-то, если расстреляли мародера правильно? Но, значит, она есть, если ее чувствуют… Он рассуждал и так и этак, но успокоиться не мог.

Журнал «Юность» № 6 июнь 1981 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Здесь твой окоп, Литература | Оставить комментарий

Ночной гость 3-4

3
Перед комиссаром отряда Варвара потишела: когда она начала разговор с крика, комиссар мягко остановил ее:
— Одну минутку. Давайте мы сначала познакомимся, сядем, как у добрых людей заведено, а потом и поговорим.
Был он молод — лет двадцати пяти, но степенен, строг, немногословен и обходителен.
В комнате было голо и сурово. Стол, несколько табуреток, вырезанный из газеты портрет Ленина.
Варвару комиссар усадил к столу, сам сел напротив, а детям, сбившимся у порога, велел:
— Берите табуретки, рассаживайтесь.— Когда уселись, представился: — Меня зовут Федор Данилович Витеорец. Я здесь неподалеку учительствовал — в Монастырщине. А вас как?
На узком лице благожелательно, но холодновато поблескивали синие глаза. Тихий твердый голос и располагал к нему собеседника и держал поодаль. Его манеры, тонкие черты лица, «городские» залысины и вежливая речь произвели на Варвару успокаивающее действие. И в то же время всколыхнулась с новой силой в душе обида: вот ведь справедливый человек, сразу видно, а как же так получается, что люди из его отряда грабят?
— Сеянка Варвара,— ответила она хотя и без прежней агрессивности, но довольно сухо и неприветливо.— Попросту Варка Пилипиха. И хватит церемоний! Я к вам пришла не чаи гонять, а жаловаться. И ругаться.
Комиссар едва заметно усмехнулся.
— Хорошо, жалуйтесь и ругайтесь. Но отчество свое все же скажите. Я не привык, знаете, незнакомого человека…
— Макаровна,— хмуро оборвала Варвара.— А теперь слушайте мое дело. Вот вы мне дайте ответ, як комиссар: дозволяется вашим партизанам ночью делать труску населения чи не дозволяется?
— Что это значит — «трус»?
— Коли дозволяется, то у вас и название есть свое, я его не знаю. А по-простому, в народе, от веку это называлось грабеж.
— Вы расскажите, что случилось.
Хотя Варвара ударилась в мельчайшие подробности, не относящиеся, по мнению Велика, к делу, комиссар ее ни разу не перебил. Он слушал с большим вниманием, но по мере се рассказа синие глаза его все больше леденели, менялось выражение лица. И Варвара, взглянув несколько раз в это изменившееся, отчужденное лицо, сбавила тон.
— Я ведь что? — стала она объяснять.— Коли дозволяется, что ж… Хай будет для моей души обида — никому дела няма. Я темная деревенская женщина, что с меня возьмешь?
— Вы правильно это назвали, Варвара Макаровна,— сказал комиссар каким-то другим, много похолодевшим голосом.— Так оно и у нас называется — грабеж. Вы могли бы узнать этого человека?
— Да с закрытыми вочами, каб его Пярун спалив! Ен як стрелял мне под ноги, я глядела прямо ему в лицо, и оно у меня огнем выжглось в голове.
— Хорошо. Посидите здесь.
Сидеть им пришлось довольно долго. Велик, наслушавшийся всяких историй, да и сам побывавший в переделках, почувствовал беспокойство: во время войны заранее никогда нельзя предвидеть, как обернется дело — сейчас ты вроде прав, а через пять минут, глядишь, дело повернулось не к добру. Остальным тоже было не по себе.
— Вот, завела нас,— зло сказал Лявон.— Тряпок ей жалко.
— Ай, да молчи ты, каб тебя…— огрызнулась Варвара, и в голосе ее пробилась неуверенность.
— Ничего, наше дело правое.
Хотя слова Велика, сказанные не столько ей, сколько себе в утешение, прозвучали довольно неуверенно, Варвара взглянула на Велика с признательностью.
Наконец вошел партизан и велел следовать за ним.
— Дети пусть остаются,— произнес он без всякого выражения.
— Нет! — вскрикнула она и бросилась к Лявону. Обхватила его, вырывавшегося, за плечи и прижала к себе.— Без деток не ступлю ни шагу! Чему быть, так всем вместе.
Партизан удивленно пожал плечами.

4
На площади перед церковью был выстроен весь отряд. Шагах в десяти перед шеренгами стояли трое, среди них комиссар.
— Пойдемте, Варвара Макаровна,— произнес он, когда Варварино «подразделение» приблизилось к ним.
Он провел ее к правому флангу, затем они медленно двинулись вдоль строя — она впереди, он сзади. Варвара шла, не останавливаясь, то и дело вскидывая взгляд и снова его потупляя. Напряженные лица партизан, их тяжелые глаза, в которых перемешались изумленне, стыд и укор, действовали на нее угнетающе и, казалось, давили к земле. Вскоре она остановилась и повернулась к комиссару.
— Ай, да каб их раки зъели, эти тряпки! Не могу я, товарищ начальник!
— Нет уж, Варвара Макаровна,— ответил он.— Это не личное ваше дело. Прошу вперед.
Они двинулись дальше, и всего через каких-нибудь пять шагов Варвара, вскинув взгляд, встретилась глазами со своим обидчиком. Лицо ночного гостя было белее его новенького хрусткого полушубка, плотно сжатые губы тоже побелели, и даже глаза, показалось ей, тоже подернулись белой пеленой. И в них ничего не осталось, кроме ужаса, как будто он увидел собственную смерть.
Он был молодой, туголицый, без единой морщинки. Ночью, в неверном свете лучины, выглядел старше.
Варвара видела, что сейчас ему хочется убежать, провалиться сквозь землю, раствориться в морозном воздухе, ей стало жалко его, тварину, и она хотела сделать вид, что не признала, и пройти мимо, но вдруг почувствовала, что не может этого сделать — непонятная сила властно направляла ее действия.
— Ен,— тихо, вроде бы даже виновато сказала она комиссару и, сгорбившись, зашагала прочь от строя.
— Да нет…— Обидчик не смог вытолкнуть из себя больше ни слова, только вхолостую разевал рот.
Когда комиссар скомандовал ему выйти из строя, он не понял, и пришлось повторить приказание.
По другой команде из строя вышли и направились в деревню двое партизан.
Наступило ожидание. Безмолвно стояла небольшая группа командиров, поодаль молчаливо жалось к Варваре ее «подразделение». Только из партизанских рядов слышались негромкие разговоры. Над головами плавали перистые облака табачного дыма.
Наконец появились те двое, подошли к командирам. Один из них, высокий, в длинной шинели и кубанке с красным верхом, подал комиссару какой-то сверток. Федор Данилович подозвал Варвару и стал показывать ей вещи, что были в свертке.
— Ваши?
— Наши,— все тем же тихим и виноватым голосом ответила Варвара.
— Хорошо. Мы вам их вернем.
Потом он показывал эти вещи туголицему, тот что-то отвечал, и один из стоявших рядом с комиссаром партизан записывал его ответы.
Посовещавшись в стороне, подошли к командиру отряда. Выслушав комиссара, тот выступил вперед. Он выделялся среди остальных военным комсоставовским обмундированием — полушубок, стального цвета меховая ушанка, хромовые сапоги. По его команде отряд быстро перестроился, образовав прямоугольник без одной стороны.
Комиссар вытащил из свертка ситцевое, белое в синих цветочках платьице и поднял его над головой:
— Вы видите эту детскую одежонку? Ее носила маленькая дочь лейтенанта Красной Армии, погибшего в бою с белофиннами. И вот ночью в хату этой девочки пришел мародер и ограбил ее, отнял вот это платье. Такие, как этот, подрывают у народа веру в партизан, отрывают нас от народной почвы, вредят нашему делу больше, чем вражеские солдаты, стреляющие в нас… Военно-полевой суд партизанского отряда имени Янки Купалы приговорил Сокольского Филиппа Максимовича за мародерство к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор привести в исполнение немедленно.
— Нет! — дико закричал Сокольский, затряс головой и, почему-то опустившись на четвереньки, пополз к комиссару.— Первый раз! Я не знал! Матушка моя, что ж это они со мной хотят сделать! Да простите же!
Выбежавшие из строя партизаны подхватили его под руки и повели, рыдающего, запинающегося на каждом шагу, к церковной стене.
Тут на колени перед комиссаром повалилась Варвара.
— Не треба, золотой мой! Да няхай оно схватится огнем, это барахло! Нявжо можно за тряпку живую душу губить?
— Встаньте, Варвара Макаровна! — сурово и осуждающе приказал комиссар.— Не за тряпки его караем — за нарушение справедливости. Он предал наше знамя. У народных мстителей должны быть чистые руки и чистая совесть. А он, наверно, адресом ошибся — ему не к нам надо было идти.

Журнал «Юность» № 6 июнь 1981 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Здесь твой окоп, Литература | Оставить комментарий

Ночной гость 1-2

1
Ночью Велика разбудили голоса — громкий сварливый Варварин и тихий строгий мужской.
— Ты меня не агитируй, я давно сагитированная. У меня мужик в финскую войну гинув. Так за что ж он сложил свою голову — чтоб его женку свои крывдили? Ведь это ж только подумать — партизан грабит красноармейскую вдову! А, каб вас черти грабили на том свете!
— Ты, тетка, говори, але не заговаривайся. За такие оскорбительные для народных мстителев слова, знаешь, что я могу с тобой сделать? Выведу вон за порог и хлопну.
Велик свесил голову с печи. У окна над раскрытым сундуком склонился невысокий плечистый мужчина в хрустком крестьянском полушубке, новеньких чесанках с галошами, добротной бараньей шапке с кожаным верхом. На склоненной спине его тускло поблескивал вороненый немецкий автомат. На полу валялась немудреная Варварина постель, сброшенная с сундука. На лавке белели какие-то тряпки. Варвара, босая, в одной нижней рубахе, сидела на краю помоста, скрестив на груди руки и зябко ежась.
— Да хлопай, каб тебя черти хлопали! — с надрывом говорила она.— А заодно и детей — без матки все одно сдохнут!
— Интересно, за кого ты нас принимаешь, тетка?
— Вот ты пришел ночью и меня грабишь, так за кого я могу тебя принимать? За ангела, что ли?
— Запомни, темная твоя голова,— высокий голос его слегка осел от злости, в нем появилась сиповатость,— запомни, партизаны никого не грабят. И я не граблю.
Варвара возмущенно всплеснула руками.
— А, каб тебя Пярун спалив! Ён не грабит! А это як называется?
— Да пойми ты, дура: нас ведь казенным не снабжают. А одеться-обуться надо?.. Мы вас от фашистов защищаем, а тебе барахла жалко, чтоб партизану тепло было. Э-эх, серость несознательная!
— Мы для партизан ничего не жалеем, але приди ж ты, як человек, и попроси, а ты меня ружьем страшишь. И скажи ты мне, зачем тебе комбинация
кружевная и дзявоче платьице ситцевое? Нявжо на портянки?
Мужчина молчал. Еще одна тряпка легла в кучу отложенного барахла. Велик узнал — Тоньки-покойницы кофтенка.
— Ратуйте! — вдруг закричала Варвара и кинулась к сундуку.— Не дам! Да вот хоть ты…
Резко простучала автоматная очередь, и у самых Варвариных голых ног брызнули дробные щепки.
На помосте и на печи закричали девчонки и Мишка. Только Велик и Лявон молчали. Велика всего трясло, он вцепился руками и зубами в подушку. Но пришла суровая, как приказ, мысль, что хочешь не хочешь, а надо стать рядом с Варварой. Удержать, чтоб не кинулась с отчаяния головой в беду. А может, и оборонить. Он полез с печи. Но ночной гость, испуганный, видно, детским криком, быстро схватил с лавки отложенные тряпки и, выставив перед собой автомат, выпятился за дверь. Через минуту послышался конский топот.
Велик выскочил на порог и долго, пока не застучал зубами от холода, смотрел вслед быстро удалявшемуся по дороге на Чарнецы всаднику…
Варвара ничком лежала на сундуке и, тоненько подвывая, причитала:
— Да это ж смертная крывда — свой пришел и ограбил хужей лютого ворога. И-и-и! Ды нявжо я сама не дала б ему на портянки тги якую одежу, каб попросил? И-и-и! Да ничего ж не жалко для вас, для заступников наших…
И было столько горькой тоски в этом плаче, столько невыносимо жгучего отчаяния, что Велику казалось: там не слезы капают на крышку сундука, а кровью исходит душа Варвары.

2
Едва рассвело, Варвара подняла всех на ноги. — Вставайте, детки, вставайте… Нявжо ён думает, бандит, что Варка стерпит крывду? Не-ет… Собирайтесь, детки. Пойдем правду шукать до самого большого начальника. Скажет, что это так и положено — красноармейских детишек грабить,— тогда няхай.— После бессонной ночи лицо ее осунулось, сухие глаза горели злой решимостью. Надевая полушубок, повязывая шаль, она продолжала: — А коли не положено, тогда я скажу: «Нияких кар этому грабежнику не желаю, а няхай его повезут домой, коли можно, и няхай ён своим батькам, и женке, и деткам поведает, як грабил красноармейскую семью».
Дома осталась одна Каролина, все остальные, окружив Варвару, тронулись в путь. Велику хозяйка сказала, что его и Мишку с Манюшкой она не неволит, но лучше, если б и они пошли — внушительнее будет. Он, конечно, отказаться от такого похода не мог — и не только из-за любопытства. Его мучило то же, что и Варвару: неужели партизанам разрешено… самоснабжаться? Вроде бы глупый вопрос, но ведь же приехал тот…
Что касается Мишки и Манюшки, то их он и спрашивать не стал: требовалось, чтобы шли, и пойдут, как же не помочь Варваре?
Чарнецы от Комаров находились километрах в четырех. Узкая стежка взбегала с пригорка на пригорок, в пойме Усвейки петляла меж кустов.
Идти по тропинке можно было только гуськом, и все семейство растянулось на добрые полсотни метров. Зрелище, если посмотреть со стороны, действительно представлялось внушительным: мал мала меньше, закутанные в латаное тряпье, обутые в резиновые чуни, сапожные опорки, веревочные лапти. Манюшка шла в Каролининых опорках и теряла то один, то другой. Самая маленькая, Яня, держалась за материн полушубок и всё время ныла:
— Матулька, у меня ножки ломаются. Матулька, возьми за ручку.
На ручки она уже не просилась: разъяренная «матулька» не обращала на ее нытье ни малейшего внимания, лишь изредка сердито бормотала:
— А, каб тебя раки зъели!
Шествне замыкал Велик. Шагавший перед ним Лявон безразлично насвистывал, внезапно останавливался, чтобы испугать Велика, бросал снежками в идущих впереди, отпускал насмешечки в адрес Варвары и остальных, в общем, демонстрировал свое недовольство материной затеей. Еще в хате, когда Варвара стала подгонять всех, чтобы быстрей собирались, Лявон попытался отговорить ее от этого похода.
— Что выдумала — жаловаться на партизан! — кричал он с печки.— Подумаешь — тряпки ее тронули! Партизаны бьются с фашистами, жизни не жалеют, а она для них барахла пожалела! Да я б на его месте таких оплеух навешал…
Варвара тигрицей метнулась на печь, оттуда послышались удары и плачуще-злой голос Лявона:
— Ну, чего бьешься? Я просто так сказал, а она сразу кулаки распустила!
Мать сошвырнула его с печки. Вслед ему полетели лапти и онучи.
— Быстро обувайся, лайдак, а не то забью, як цыпленка, и скажу, так и было! Каб тебя черти били!
Идти со всеми в Чарнецы она его заставила, но переубедить кулаком, конечно, не переубедила. И вот сейчас он всячески показывал, что идет только по принуждению, и потешался над матерью:
— Ее там ждут, ха! Хорошо, если просто в шею вытолкают, а как возьмут да шлепнут?
При подходе к Чарнецам их задержал часовой. Оглядев всех, он усмехнулся в медные усы.
— Подразделение на марше. Откуда и куда следуете?
— К командиру! — отрезала Варвара, не приняв шутливого тона.— К самому главному!
— По каким делам?
— А вот встренусь с ним, ему и расскажу, по яким.
— Ну, ну, так не положено с часовым разговаривать,— ворчливо, однако без зла сказал он.— Я обязан знать, кто появился в расположении.
— Женщина из Комаров появилась,— все так же неуступчиво ответила Варвара.— Простая женщина, невооруженная. С кучей сирот. И с крывдою в сердце.
Часовой еще раз, уже серьезно и чуть печально, оглядел всю «кучу» и, вздохнув, показал в сторону видневшейся вдали церкви.
— Вон там штаб. Напротив церкви такое большое здание под шифером…
— Знаю,— прервала его Варвара.— Там наш сельсовет заседал.

Журнал «Юность» № 6 июнь 1981 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Здесь твой окоп, Литература | Оставить комментарий

Смерть Катерины

1
Утром, когда они с Лявоном вышли на улицу, Велик сказал: — Знаешь, давай организуем в Комарах бригаду из ребят.
— Какую еще бригаду?
— Ну, партизанскую. Играть будем.
Лявон зачерпнул с дороги пригоршню свежего, еще не утоптанного снега, слепил крепкий комок и запустил в сидевшую на березе ворону.
— А комбригом кто будет? — Он циркнул сквозь зубы и искоса глянул на Велика.
— Комбригом буду я.
— А почему это ты, интересно? Почему не я?
— Ведь придумал я.
— Ну и что? Может, я придумал раньше тебя, только не успел сказать первый.
Брехал он нагло, нимало не заботясь, чтобы ложь выглядела хоть чуть-чуть правдоподобно. Велика это разозлило, и он решил ни за что не уступать.
— Я уже воевал, а ты что?
Лявон недоверчиво скосил на него свой большие черные глаза. Слова беженца произвели на него впечатление — он сказал хотя и по-прежнему задиристо, но на полтона ниже:
— Где это ты воевал?.. Воевал он, так тебе и поверили!
— Да, воевал! Из пулемета по немцам, знаешь, как садил? И к партизанам в Монастырщину из Шуреи ходил ночью по заданию. А ты тут у мамкиной юбки.
— Ты! Вот как двину! — Однако противопоставить-то было нечего, и он, глядя вбок, спросил: — А я кто, по-твоему, буду в бригаде?
— Будешь начальником штаба.
— Ладно. Пошли к Амеле. Он будет командиром отряда.
— Почему?
— Потому что он мой друг, ясно?
Велик понял, что с начальником штаба ему придется все время держать ухо востро. Сейчас он не стал спорить: не хотелось опять ссориться, да и против Амели он ничего не имел.
Мать Амели хлопотала у печи. Здесь же крутилась его сестра Маруся. А сам он сидел возле раненого и слушал его рассказ. Этот партизан, учитель из Травно, оказался дальней родней Амелиной матери и потому по ее и его просьбе был оставлен здесь на излечение. Раны заживали медленно. А было их у него, что сучков на березе. Он лежал, весь спеленутый бинтами.
— Ну, иди, вон к тебе мальцы пришли,— сказал партизан обрадованно: видно, Амеля ему уже изрядно поднадоел.
— А они тоже хотят послушать. Правда, мальцы?— сказал Амеля.— Интересно же, про бои.
Ребята поспешили к раненому. Но Ян Викторович сам начал расспрашивать Лявона и Велика, что там сейчас на улице, много ли снегу, чем ребята занимаются. Узнав, что Велик — беженец и прибыл из Шуреи, принялся за него.
— А он хвастает, что ночью ходил в Монастырщину к партизанам,— сказал Лявон, кивая на Велика.— Брешет, как пить дать.
— Что, правда, ходил? — спросил партизан. Велик вынужден был рассказать про свой ночной
поход с Шурчиком.
— А казав — по заданию,— презрительно протянул Лявон.— Самого взяли, как щенка, чтоб не скучно было. Ну и пустобрех же!
— Какая разница! — сказал Ян Викторович.— Задание-то выполнил. Выходит, боевой малец.
— А еще казав, что из пулемета стрелял по немцам.
— Да? А ну, как было дело?
Велик чувствовал себя неловко — вот, хвастается, но сам виноват: сгоряча выболтал Лявону, а теперь расхлебывай. Год назад он в родном Журавкине нашел пулемет и стрелял из него по немцам. Удивительное делен Велик рассказывал и не верил сам себе. Казалось, там, в роще, за пулеметом лежал совсем другой мальчик — хорошо Велику знакомый, но другой. И от этого неловкость усиливалась — как будто Велик приписывал себе чужие подвиги. Он был смущен, краснел, запинался.
— Э, да ты, оказывается, обстрелянный и даже геройский малец! — воскликнул партизан.— Такого и в отряде неплохо иметь.
У Велика загорелись глаза.
— Ой, возьмите меня с собою! Я и в разведку могу, и за повара. А? Ну, возьмите!
Партизан усмехнулся.
— «Возьмите…» Я вон сам еще кверху брюхом валяюсь… Да и матка-то небось не пустит, а?
— Да нету у меня никого! — воскликнул Велик, но тут же спохватился: эх, нельзя так говорить, накличешь беду.— Отец на фронте, а мать и сестренка без вести пропали. Может, и живые, а сейчас никого нету.— Тут он вспомнил про Мишку с Манюшкой, про тетку Катерину и сник.
— Ну, ладно, подожди, вот я оклемаюсь…— сказал Ян Викторович.
— Возьмите лучше меня,— встрял Лявон.— Ну и что, что он стрелял из пулемета? Я все равно сильней.
— У тебя тоже никого нет?
— Да есть,— досадливо сморщился Лявон.— Да мало ли… Что я, спрашивать у них буду? Сам с умом.
— Оно и видно,— партизан засмеялся.— Вопрос пока на повестке дня не стоит. Поглядим, побачим, сказал слепой… Ну, добре, мальцы, идите побегайте, я отдохну. Что-то заныли мои раны.

2
Создание «бригады» прошло быстро. Новоявленные вояки промаршировали по улице, затем, разделившись, затеяли битву в снежки. В разгар боя прибежала Кланя. Вытащив Велика из свалки, она сообщила, что его зовет тетка Катерина.
— Ладно, скажи, что скоро приду.— Велик напряженно следил за сражением. Его войско отступало, надо было вести его в контратаку.
Но Кланя не уходила. Круглая конопатая мордашка ее сморщилась.
— Пойдем зараз. Там тетка трошки… ну… помирает. Матка сказала, чтоб я тебя примчала в один момент. Одна нога тут, другая там.
Велик задохнулся. Тетка Катерина была плоха, но ему как-то не приходило в голову, что она может умереть. Наоборот, уверенный в том, что рано или поздно она поправится, он нетерпеливо ждал ее выздоровления: тяжело было одному тащить семейный воз.
Велик, а вдогонку за ним Кланя, побежал домой. За ними увязался было Лявон, но, узнав, в чем дело, махнул рукой и отстал.
Да, Катерина отходила. Глядя в потолок еще не умершими глазами, она привычно бормотала угасающим шепотом:
— Сердце мое смятется, остави мя сила моя, и той несть со мною…
Она уже все забыла, кроме одного — остаются дети. Только это еще и держало ее в жизни. Увидев Велика, Катерина схватила его руку, заклиная:
— Не брось… не брось…— Видно, она забыла уже другие нужные слова и боялась, что Велик не поймет, о чем она просит. И смотрела ему прямо в глаза таким умоляющим взглядом, что Велику стало страшно.
— Я понял, понял,— поспешил он заверить ее, часто кивая.
— Господь воздаст,— прошептала Катерина, хотела, наверно, перекрестить его, но рука бессильно упала, едва приподнявшись. Глаза потухли.
Велик спрыгнул с помоста и прислонился к нему спиной, не зная, что делать. За столом Светлана, Яня и Манюшка рассматривали какую-то затрепанную книжку с картинками и тихо переговаривались. Велика поразило Манюшкино спокойно-сосредоточенное лицо. Казалось, ее ничего больше, кроме картинок, не интересовало. Неужели она не понимает, что произошло? Или не жалко мать? Ведь Манюшке-то уже восемь лет.
Она вообще часто удивляла его и даже раздражала. Когда, например, садилась есть Варварина семья. Велик уходил из хаты, Мишка тоже уходил или забивался на печь. Неудобно же торчать на глазах, как будто выпрашивая подачку. А Манюшка торчала и шарила своими быстрыми глазами по столу, и провожала взглядом куски в чужие рты. Почти всегда ей что-нибудь перепадало. Она брала милостыню и жадно, не таясь, жевала.
Брат и сестра были очень разные. Наверно, думал Велик, Манюшка усвоила, что в этом неласковом и немилосердном мире надеяться не на кого и выжить трудно, а потому хватай и тащи в рот все, что удастся схватить. Она вот и на вид поздоровее своих подружек, хотя харч ее скуднее. А почему?
У всех троих нет обуви, и Светлана с Яней почти не бывают на свежем воздухе — так, раза два-три в день выбегут по надобности в материных или сестриных лаптях. Манюшка же гоняет по снегу босиком и так уже закалилась, что выдерживает минут по пятнадцать, а когда сядет на колоду, спрятав ноги под зипун, то может просидеть и полчаса и час, смотря по погоде.
Мишка совсем другой. Вон он сидит у окна — слезы текут по щекам, и Мишка пригибает голову к груди, ему совестно, что видят его плачущим. Встретившись взглядом с Великом, он пытается унять дрожь в губах, лицо его жалко кривится, глаза становятся виноватыми, словно он хочет сказать: «Ты извини, я б и рад не плакать, да вот — плачется…»
Пришла Варвара, поглядела на Велика, на Мишку, подошла к помосту, приоткрыла занавеску, прислушалась, вздохнула и выругалась неизвестно на кого:
— А, каб их Пярун спалив, нягодников выклятых!

Журнал «Юность» № 6 июнь 1981 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Здесь твой окоп, Литература | Оставить комментарий

Кормилец 4-5

4
Едва Велик вошел, к нему подбежала Манюшка. Она уставилась своими продолговатыми, острыми и быстрыми глазенками на полную сумку, висевшую у него на боку, и с надеждой спросила:
— А что это у тебя там?
От окна поблескивал голодными глазами и виновато улыбался Мишка губастик: Велик достал из сумки скибку хлеба, разломил ее пополам.
— Заморите червячка и давайте картошку чистить. С помоста из-за занавески послышался слабый голос Катерины, звавшей его. Велик прошел к ней.
— Я думала… куда это он делся…— сказала она, тяжело и хрипло дыша.— А ты… куда…
— В Телятичах был. Побирался. После паузы она спросила:
— Принес чего-нибудь?.. Меня-то Варька… дай ей бог здоровья… да я уж не едок… А у них… слыхала, по картошине им дали…
У Велика перехватило дыхание.
— Я… принес, принес,— торопливо сказал он.— Мы сейчас наварим. Сейчас почистим и наварим.
Она нашла его руку и поцеловала горячими сухими губами.
— Варька-то… у нее своя орава…
Велику стало страшно. Дело-то, оказывается, не в том, что он лишний рот. Это бы еще ладно, можно было уйти, например, к той женщине. Да уйти ему никуда нельзя — их кормить надо. По силам ли это ему, мальчишке?

5
Дядька Макар, деревенский старшина — председатель,— живший по соседству, научил Велика плести веревочные лапти. Дело было довольно трудоемкое и нудное. Сперва требовалось навить оборок из льна, потом на колодке «положить основу», заплести ее, нарастить до нужной толщины подошву. Но с Макаром время шло незаметно. Они сидели рядом, каждый ковырялся в своем лапте, Макар, часто кашляя и скребя в черной густой бороде, рассказывал о своей службе в лейб-гвардейском полку.
— В гвардию подбирали по росту, а в роты — по разным приметам. Например, была рота из одних курносых. Была из рыжих, из черных, як граки. В нашей роте все были с черными усами. Бывало, на вечерней прогулке командуешь: «Запевай!» Сейчас запевала и затягивает: «Наша рота черноусых молодцов…»
Научившись у Макара, Велик нанялся плести лапти в семью Ивана Лабута. Сам Иван воевал где-то в бригаде Райцева, дома остались жена Марья и маленькая дочь Женя.
Вот когда узнал Велик, что такое постылый труд! Вроде бы что тут такого — не тяжело, в тепле. Пахать, например, или молоть зерно куда как тяжелее, но Велик готов был променять эти десять дней лаптеплетения на двадцать пахотных или помольных.
С утра до вечера перед глазами — оборки, оборки, оборки. К концу дня каждый продолговатый предмет превращался в оборку — и ложка, и ножик, и лучинка. Коврига, чугунок чудились мотками оборок. От целодневного неподвижного пребывания в жарко натопленной хате болела голова, и ни одной мысли не возникало там, словно вместо мозга она была набита перепутавшимися оборками. И после работы весь вечер Велик не мог избавиться от движущихся перед глазами оборок, и ночью снились оборки.
Единственными светлыми пятнами в однообразных сумрачных днях были минуты, когда к нему приставала Женя, чтобы рассказал сказочку или сделал «колаблик». Картавый детский голосок в гнетущей тишине звучал, как музыка. Но Марья не позволяла Жене отвлекать работника от дела — хотя плата по уговору полагалась сдельная, за каждую пару лаптей, хозяйка была заинтересована, чтоб он поторапливался: ведь пока Велик работал у неё, она обязана была его кормить.
Да, работа была проклятая, и все же Велик не роптал и не заменил бы ее на легкий побирушечий промысел: в работе чувствуешь себя человеком не хуже других, и хлеб заработанный сытнее кажется. Когда, закончив трудовой урок у Марьи, Велик вез по деревне на санках заработанные ячмень и картошку, ему казалось, что все Комары уважительно глядят на него в окна.
Возле Варвариной хаты на колоде сидела, поджав под себя босые ноги, Манюшка. Еще издали завидев Велика, она побежала к нему навстречу и стала помогать тащить санки, хотя и видела, что ему совсем не тяжело.
— Будет теперь у нас свой хлебушек,— рассудительно приговаривала она.— И своя похлебка, да? — Манюшка заглядывала ему в лицо.
У Велика будто ласковая щекотка пробежала по сердцу. Он почувствовал себя мужиком, хозяином, главой семьи. И впервые по-настоящему пережил это несравненное гордое ощущение, что нужен, даже незаменим для других, понял умом и постиг душой, как это сладко и радостно — давать. Чтобы скрыть взволнованность, он прикрикнул на Манюшку:
— Ты что это босиком по снегу? Ну-ка марш в хату!

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Здесь твой окоп, Литература | Оставить комментарий

Кормилец 3

3
Партизаны пробыли в Комарах дней восемь. Каждое утро появлялся в хате тот веселый боец — сборщик хлеба, и Варвара отдавала ему очередную ковригу. Несколько раз приезжал и вечером.
— Ну и ядуны ж вы, хлопцы,— говорила насмешливо Варвара.— С хаты по буханке уже вам не хватает.
— Ну что ты, хозяйка,— смущенно отшучивался партизан.— Нам хватает, как в анекдоте: «Харчем довольны? Хватает?» «Так точно, товарищ генерал, хватает, аж остается!» «Куда ж остатки деваете?» «Съедаем, аж не хватает!»
— А, каб вас усех раки зъели! — смеялась Варвара.
За это время партизаны забили две коровы.
Полтора года назад, когда образовалась эта небольшая партизанская зона, комаровцы провели собрание, на котором постановили снабжать партизан продуктами, в том числе и мясом. Проголосовали и составили список очередности: сначала сдавать коров должны бездетные, потом те, у кого один ребенок, двое детей, трое и так далее. Никто не принуждал к такому решению, и отдавали как бы в долг (партизаны выправляли бумагу, которую после освобождения можно было предъявить властям), но корова — кормилица, и расставались с нею тяжко.
Сейчас взяли у тех, у кого в семье было двое детей. Варвара прикидывала, когда дойдет очередь до нее. Получалось — не скоро.
— А может, и сжалится господь бог — доживет Зорка до Красной Армии? — с надеждой вопрошала она. И сама же отвечала: — Да нет, на бога надеи няма. Видно, ослеп и оглох старой. Людей живьем палят, деток, як поросят, закалывают, а ён хоть бы пальчиком погрозил катам и вылюдкам.
— Ох, не богохульствуй, девка,— подавала голос Катерина.— Пути его неисповедимы, не человеку судить.
— Ай, лежи ты, овечка господня! — досадливо отмахивалась Варвара.— По мне так: не можешь по справедливости устроить землю, сдай власть, кто поспособнее тебя, ну, хай хоть сыну, а сам затаись в уголке и сопи потихоньку в свои две дырки.
— Что ты такое говоришь? — возмущалась Катерина.— Бог един в трех лицах. Сын его Иисус Христос — это он же, господь наш единый.
— Ну, як у своей семье нет подходящего, хай отдаст вожжи кому чужому, да хотя самому дьяволу, абы навел тут у нас порядок. А то ведь нет, держится за свою власть, каб его черти над геенной огненной держали!
Катерина затыкала уши.
Здоровье ее не улучшалось. Похоже было, что слегла она надолго, лежала, что называется, пластом, не имея сил ни сесть, ни даже поднять голову. Целыми днями, наводя тоску, слышались из-за занавески горестные вздохи и жалобное бормотание:
— Несть исцеления в плоти моей от лица гнева твоего, несть мира в костех моих от лица грех моих.
Лишь раз в сутки, когда дети ложились спать, выводила, а точнее, выносила ее Варвара «до ветру». Никто не мог сказать, что у Катерины за болезнь, сама она считала, что грудная жаба. Как лечить ее, в деревне не знали, а и знали бы — лечить было некому и нечем.
Первое время постояльцы кормились тем, что продавали за жито и картошку одежонку покойной Тоньки. Ее платьица, кофточки и пальтишко были впору и шестилетней Светлане и четырехлетней Яне. Но не бог весть сколько было этой одежонки.
Велик чувствовал себя нахлебником, объедавшим Катерининых детей. Это чувство усиливалось еще тем, что и сама Катерина была иждивенкой. Он, конечно, старался, как мог, оправдать свой харч — таскал из поймы Усвейки хворост, рубил его на дрова, носил из колодца воду, когда Варвара и Каролина затевали стирку, обкапывал завалинку, делал все, что просили и не просили. Не стесняясь его присутствия, Варвара полушутя говорила Каролине:
— Золотой малец! Не то что наш лайдак, каб его раки зъели!.. Вот подрастете, выдам я тебя за него — сердце спокойно будет.
— Вельми далекая его сторонка, мама,— вздыхала Каролина.
Она ко всему относилась серьезно и степенно — видать, обязанности старшей сестры, первой материной помощницы, отложили отпечаток на ее характер. Что скрывать, Велику это в ней нравилось. Нравилось и ее неутомимое трудолюбие — с утра до вечера Каролина была в хлопотах, в делах, в заботах. И лицо нравилось — спокойное, простое и значительное, как у матери-Родины на плакатах, только моложе. И приятно было, что шутливые слова Варвары по поводу будущего замужества она воспринимала серьезно и даже входила в обсуждение такой возможности.
Только у «нашего лайдака» — бездельника Лявона — Беликова старательность не вызывала похвалы, хотя он и выигрывал от нее: постоялец взвалил на себя все его обязанности. Наоборот, Лявон не упускал случая съехидничать:
— Ты! Вправду захотел на Каролине жениться? Видала она таких! Так что уродуйся не уродуйся…
Хорошо ему было ехидничать, материному любимчику! Велик давно подметил: Варвара ругала сына больше, чем любую из дочерей, не упускала случая шлепнуть его, когда попадал под руку, но ни на кого из них не смотрела она затаенно с такой нежностью и гордостью, как на него. Лицо ее в эти минуты молодело и горело от скрытого волнения.
На насмешечки Лявона Велик не обращал внимания. Плохо только, что его старания не добавляли ни хлеба, ни картошки в скудные запасы Катерининой семьи и потому не успокаивали совесть. И однажды поутру он спрятал под пиджак сшитую заранее сумку и вышел в поход.
На улице было свежо и сухо. Бугристая, исполосованная колесами грязь подмерзла. На востоке по-парадному ясное и холодное вставало солнце.
«Первые заморозки»,— подумал Велик, подумал так привычно-торжественно, по-журавкински, как будто это невесть какое событие — первые заморозки. И вдруг представил и даже почувствовал, ощутил, что вернулся на родину. Посмотрел вокруг радостно и пристыженно, как смотрит на мать возвратившийся из чужих краев сын, который в разлуке и забывал о ней и не писал, а вот встретился и увидел, что она-то думала о нем постоянно.
Не поспешно, но ходко двинулся он по черному проселку, исчерканному голубыми прожилками льдинок, к темневшей вдали, за Усвейкой, деревне Телятичи. Велик поглядывал по сторонам на сиротливые поля, покрытые низкой стерней или усеянные кучками пожухлой картофельной ботвы.
Несколько дней назад, уединившись в хлеву, сшил Велик из старого прохудившегося мешка побирушечью сумку. Ничего другого, как идти «в кусочки», придумать он не мог. Но как же ему не хотелось! Он знал по опыту, что это не смертельно, в конце концов привыкаешь и начинаешь относиться к нищенству, точно к любой другой работе, но как трудно привыкаешь к тому, что ты побирушка…
Кончились поля. По узенькому, из двух бревен сколоченному переходу форсирована Усвейка, осталась позади и пойма. Вот крайняя хата Телятичей — и:
— Подайте кусочек хлебушка
Семья завтракала. Все повернулись к нему. Велик старался не смотреть в лица. Он и так знал, что на них бывает написано, когда на пороге возникает побирушка. Сгорбленный старикан встал из-за стола, пошел за занавеску. Оттуда слышно было его ворчание:
— Хлебушка, хлебушка, а и свои ж внуки тоже хлебушек спрашивают.— Он вышел из-за занавески, держа в пригоршнях с десяток картофелин.— Вот, возьми бульбу. С бульбой тоже жить можно.— По голосу чувствовалось, что он смущен своей скупостью. Поэтому, наверно, и говорил безостановочно: — С бульбой не пропадешь. Недаром в песне: «Бульбу варют бульбу смажуть, бульбу пякуть и ядуть».
Велик сказал «спасибо» и вышел. Старику незачем было смущаться: картошка и вправду вещь. Только вот не предусмотрел Велик — надо было приготовить отдельную сумку…
Когда он вышел из пятой или шестой хаты, к нему подошла поджидавшая его за углом девочка примерно его возраста. Кругленькая, белая, как пшеничная лепешка, она смотрела на него большими серыми глазами сочувствующе-печально. Достав из-за борта кожушка небольшой кусок хлеба, неловко сунула ему в руку.
— Это моя доля…— сказала она, покраснев до кумачовой густоты.— Ты не думай, дедушка не жадный. Просто он боится… Нас трое, а он уже старенький, вот и боится, что не прокормит.
— А отец с матерью?
— Убили. Батька в партизанах был, его в бою. А матку — каратели.— Опустив голову, девочка сосредоточенно ударяла носком веревочного лаптя по мерзлой земле.— Нам соседка сказала, что будут партизанские семьи убивать. Ну, матка нас спрятала под печь, а сама не стала прятаться. Сказала: «Никого в доме не будет — станут шукать, могут найти. А так я им скажу, что отправила детей к родичам…» Нам все слышно было, как они ее допрашивали, а потом убивали… После, как они ушли, приехал дедушка и забрал нас в Телятичи…— Она подняла глаза, смущенно сказала:— Это я тебе доверилась, ты сам сирота. И волосы вон местами сивые. Значит, повидал лиха. Ты ведь у Варьки Пилипихи живешь?
Велик сердито дернул щекой. Он не любил, когда говорили о его сиротстве, у него начинало першить в горле и к глазам подступали слезы, а зачем это ему — показывать и чувствовать себя слабаком?
— Я пошел,— набычившись, сказал он. Девочка поспешно схватила его за рукав,
— Да ты… ты чего обиделся? Я ж ничего такого… Меня Яниной зовут. А тебя?
— Тебе ж, небось, все про меня сказали.
— Да у тебя имя какое-то… не всяк и запомнит.
— Ну, Велик. Валентин. Пусти, я пойду. Вон пацан смотрит. Смеяться будут над тобой.
— Ну и хай смеются… А ты, как будешь в Телятичах, заходи к нам. Ладно? Обязательно! А если меня не окажется дома, то спроси, где я, и найди. Я тебе хлеба припасу. Ладно?
Велик, не ответив, пошел дальше, но не ступил и пяти шагов — оглянулся.
— Ладно,— улыбнувшись, кивнул он. Янина радостно засмеялась.
Это было удивительно: после разговора с Яниной он почувствовал облегчение, как человек, долго плутавший в ночном лесу и вдруг вышедший на дорогу. И хотя дорога эта незнакома и неизвестно, куда приведет, но ведь куда-то же — к людям! — все равно выведет.
Велик не обошел и полдеревни, а сумка его уже наполнилась. Правда, больше подавали картошки, чем хлеба, иногда сыпали горсть ячменя или ржи, приговаривая: «Змелете, то и хлеб будет». Он с готовностью кивал: «Да, да, смелем, спасибо». Будь на их месте. Велик и сам не давал бы побирушкам печеного хлеба: чтобы его испечь, надо было вручную, на самодельных жерновах смолоть зерно, а это тяжелая работа, ему приходилось несколько раз помогать Каролине, и он испытал на себе, что это значит.
Он хотел уже наладиться домой, но его зазвала вышедшая из хаты женщина. Она была молодая и миловидная. Этим, а еще певучим голосом и плавной походкой напомнила она ему мать. Едва они переступили порог, женщина сбросила с себя кожух и начала раздевать Велика.
— Погрейся, погрейся,— приговаривала она так ласково, что сопротивляться было неудобно.— Такая жизнь настала, что тепло и то люди не всегда имеют.
Она сняла с него пиджак, ласково провела по волосам ладонью — мол, холод, а ты без шапки — и вдруг прижала к себе его голову.
— Сиротинка ты моя,— прошептала она.
Да что ж это такое! Чего они взялись над ним причитать — незнакомая девчонка, теперь вот незнакомая женщина… Он ведь не железный, чтоб равнодушно все это выслушивать!.. Велик попытался высвободиться из объятий, но женщина не отпустила его. Обняв за плечи, подвела к столу и усадила на лавку.
— Будем обедать,— объяснила она, приглаживая свои рассыпавшиеся волосы. На висках они были седые.
Против обеда Велик, конечно, ничего не имел — время давно перевалило на вторую половину дня. Он ел похлебку, потом картошку с льняным маслом и, разомлевший в сытом духовитом тепле, думал, что хорошо бы и остаться здесь, чтобы пересидеть это проклятое лихолетье. Ведь он, в конце концов, пацан, которому сегодня исполнилось всего-навсего тринадцать лет.
— Оставайся у меня,— вдруг сказала женщина. Она сидела, подперев кулаком подбородок, и неотрывно глядела на мальчика большими печальными глазами.— Я теперь совсем одна, а ты похож на моего мальца. Буду глядеть на тебя и вспоминать Янушку, и можа, ты его заместишь. Ведь живое сильнее мертвого.
Велика покоробило, что он нужен ей не ради него самого. Но жизнь научила его не очень-то носиться со своей персоной — теперь не осталось
больше на свете людей, кому она интересна. Вот разве что отец еще живой, хотя тоже вряд ли— ведь убивают там, на фронте…
— А где ваш сын? — спросил он, хотя сомневался, нужно ли спрашивать. И так ясно, что умер, а когда и как, для него простое любопытство, а ей лишние переживания.
— Убили,— прозвучало в ответ слово, которое он слышал здесь на каждом шагу. Оно уже стало действовать на Велика, как набатный удар колокола, и иногда, услышав его, он даже вздрагивал.— Янушка был вот как ты теперь, таких же годов. Когда немцы заняли деревню, они так удвух и подались в лес — мужик мой, Рыгор, и сынка. Не пускала я мальца, стыдила Рыгора и уговаривала: куда ж ты его на погибель берешь? А они оба были такие… что тот, что другой… Янушка говорит: «Лучше померти стоя, чем жить на коленях». Начитался. А Рыгор: «Ты ж видишь, все равно убежит, так пускай ужо рядом со мной воюет».— Она вытерла глаза рукой.— Добился, чего хотел, помер стоя. Расстреляли в лепельской тюрьме. Попала мне через хороших людей записочка от него. «Я,— пишет он,— мама, не жалею, что пошел в партизаны. Не ругайся, что так получилось, мне и самому помирать неохота, да на то война». А Рыгор дома помер. Был раненный в бою под Оршей, привезла его домой, тут и кончился. В бреду вспоминал сынку, а перед самой смертью сказал: «А можа, все-таки есть что-нибудь там, за гробом — тогда я повидаюсь с Янушкой».— Она помолчала, успокоилась, затем ласково попросила: — А теперь ты мне расскажи про свое лихо. Оно легче, когда поделишься.
Велику не хотелось вспоминать, но как ей было отказать?
— Отец на фронте. Не знаю, живой или нет. А мать с сестрой… Мы всей деревней в лес ушли. Это когда немцы отступали и всех угоняли с собой… Ну, а нас начали вычесывать. Мы кинулись кто куда хорониться. Я от своих отбился. Говорили потом, что их всех вычесали и поубивали…
Женщина всхлипнула и потянулась к Велику. Чтобы предотвратить всегда смущавшие его «телячьи нежности», Велик слегка отклонился и поспешил перевести разговор. Взглянув на фотографии в рамке, что висели над столом, он спросил:
— Это он?
Там среди других была карточка совсем юной девушки, отдаленно похожей на хозяйку, с ребенком на руках.
— Нет, это я еще до замужества, с браткой меньшим. От Янушки ничего не осталось. Даже могилки. Только записочка да книги. В сундуке все это. Я не достаю никогда, бо как увижу, так и заплачу.
Велик поблагодарил за обед и встал из-за стола.
— Так ты не останешься? — спросила женщина жалобно.
— Я бы остался, только… Я ведь тоже собираюсь в партизаны. Вот как случай попадется, так и уйду.
Она подошла к нему и положила руки на плечи.
— Ну что с вами делать? Как бабочки в огонь… Поживи хоть сколько. Одна я с ума сойду.
— Мне надо отнести, что насобирал,— уклонился Велик.

Журнал «Юность» № 6 июнь 1981 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Здесь твой окоп, Литература | Оставить комментарий

Кормилец 1-2

1
Перешедшая к партизанам рота Черкалова поспешила отправить свои семьи в глубь партизанской зоны. В числе других Катерина с детьми очутилась в глухой деревушке Комары.
Едва сгрузив с подводы узлы и перетаскав их в хату, где отныне предстояло жить, Велик отправился обследовать деревню и окрестности.
Внешне Комары мало чем отличались от родимого Журавкина. Велик подивился как раз сходству этих далеких друг от друга и разноязычных деревень.
А вот речка, протекавшая тут, совсем не походила на спокойную, медлительную Журавку или Навлю. Здешняя была вертлявой, извилистой, и имя у нее было какое-то бегучее и вертлявое — Усвейка.
Вся ее широкая пойма поросла ольшаником, между дорогой и Усвейкой тянулись сплошные заросли шиповника. Листья почти все уже облетели, обнажив на ветках обильные россыпи ягод. В лучах заходящего солнца заросли шиповника казались облитыми кровью.
Осенний день незаметно перешел в вечер. Надо было возвращаться.
У двери Велик долго очищал от грязи свои чуни. И поналипло на них, само собой, да и вообще в чужой дом, к чужим людям так идти и боязно и неловко.
Хату наполнял неровный, дрожащий свет пополам с копотью. Им заведовала круглолицая конопатенькая девочка, что сидела за столом. Она держала горящую лучинку, следила за огнем, обламывала сгоревший конец в бутылку с отбитым горлышком. Знакомая картина!
На лавке у занавешенного окна сидела женщина. Сперва она показалась Велику пожилой, но, присмотревшись, он понял, что старит ее обветренное, загрубевшее лицо, а на самом деле она не такая уж и старая — об этом говорили и тугая кожа щек и молодой блеск в глазах. Одной рукой она облокотилась на стол, другой придерживала ерзавшую у нее на коленях маленькую востроглазую девчушку. Еще одна, побольше, беленькая и румяная, жалась к ее боку. Девочка с Велика ростом, крепенькая, серьезная, неулыбчивая, готовила у порога пойло корове. На скамейке у загнетка расположились Мишка и Манюшка. Из-за ширмы, что скрывала помост у печки, слышались тяжелые, с причитаниями, вздохи тетки Катерины.
— Ну что, партизан, набегался? — грубовато и насмешливо сказала женщина, когда Велик вошел в хату.— А мой сорванец где-то еще летает. Ну, разувайся, не следи в хате, сегодня только пол помыли… Кланька, каб тебя раки зъели, ты глядишь за лучиной или у тебя повылазило?..— Сделав такие отступления, она продолжала рассказ, адресуясь к Катерине:— А стала я невестой, оказалось, что в Телятичах лучшей дэявчины и нет. Другого и разговору не было, окромя: Варка самая работящая, Варка самая боевая, с Варкой не пропадешь. Ну, и женихи, як окуни на червяка, со всего района сплывались. А Варка-дуреха, каб яе раки зъели, нет бы выбрать бойкого, красивого и в сажень ростом — выбрала по всем статьям так себе. Зато, бач, ученый, техникум закончил. Ну, правда, и симпатичный все же и веселый. Бывало, даже зло возьмет: «Пилип, что ж ты себе думаешь? У Каролины пальтишка няма, у Клани ботики развалились, а Лявон зимой в картузе ходит. Да и тебе рубашка еще одна не помешает — все ж не простой человек, зоотехник, марку трэба держать». А ён: «Да ты что, женка, с ума сошла? Неужто думаешь, Пилиповы дети будут голы-босы бегать? Да нет такого закону!» Гармошку на плечо — и песняка. И, правда, как-то изворачивался — сыты были и одеты-обуты, хотя ели не подряд курятину и носили не одни шелка. Но хозяйство як у людей, и хату вот поставили новую, правда, сенцы не успели пристроить. И деток вон сколько нарожали: Каролина, Лявон, Кланя, Светлана, Яня. И еще один помер. Над нами уж и подсмеивались: мол, куды столько, а Пилип знай зубы
скалит: «А вот на старости лет поглядим, что лучше — одного иметь или пятерых. Один выгонит — куда пойдешь? А когда пятеро… Этот выгнал — к тому пошел, тот собак натравил — к третьему кинулся, и так дальше. Да кто-то ж из пятерых и пожалеет батьку с маткой. А чтоб все бессердечными оказались — нет такого закону!» Взяли его на финскую войну. Уходил — тоже все «Лявониху» наигрывал да шуточки отпускал «В трофеях привезу бело-финскую бабу, а Варке отставку дам». Я, як водится, стала казать, чтоб берег себя, у нас дети, и все прочее, а ён свое: «Да ты что, женка, думаешь — убьют Пилипа? Да нет такого закону!» А вот же нашелся такой закон — убили Пилипа, убили, каб их Пярун спалив! И Варку с ним разом убили, не стало больше Варки-женки, а стал Варка-мужик. Вошла старшая девочка — она выносила корове пойло,— стала вытирать руки полотенцем, что висело на гвоздике у печки.
— Каролинка,— обратилась к ней мать,— тащи на стол бульбу, корми всех, каб нас целый год черти кормили! Ся одни они у нас гости, няхай едят с нами, а завтра — уже постояльцы, и нам до них дела няма.

2
Велика положили спать на печке. За два месяца ночевок в шалашах и под открытым небом он не то что привык, но притерпелся к холоду и сырости, к росе на лице и изморози на волосах. Пышущая теплом печь показалась ему раем. А минувший день к тому же был колготным и утомительным — с утра и почти до вечера пришлось шлепать вслед за подводой по грязи, под дождиком, таскать и перетаскивать, грузить и разгружать узлы с барахлом. Велик вымотался и потому как прислонился щекой и подушке, так и умер, и за ночь ни разу даже не переменил бок
Он проснулся так же вдруг, как и заснул,— будто вынырнул из темной глубины. Вынырнул и почувствовал себя свежо и бодро, словно после долгого знойного и пыльного похода окунулся в родимой Навле.
В хате было еще сумеречно. От порога долетал приглушенный разговор.
— Чего шумишь, каб тебе черти в ухо шумели!— выговаривала кому-то Варвара.— В лесу, что ли, заблудился? Детей разбудишь. И больная у меня.
Мужской голос оправдывался: — Да я ж думал, ты одна, красавица. — Иди, нашел с кем заигрывать! У меня вон семеро по лавкам.
— Вот-вот, я ж и говорю: восьмого не хватает.
— На вот, держи хлеб и топай отсюда, пока ухватом не благословила!
— Что ты, хозяюшка, добить хочешь? Меня ночью под Ольшанами немец в рукопашной так прикладом благословил, что до сих пор поясница гудит.
— Вы что, из боя?
— Да, каратели рвутся в партизанскую зону. С танками. Мы их остановили, но пришлось отойти. Теперь там дубовцы оборону держат. Ну, бывай, красавица, жди в гости.
— Да куда ж от вас денешься? — беззлобно проворчала Варвара.
Рядом с Великом кто-то зашевелился. Сонный мальчишеский голос протянул:
— Ма-а, кто это?
— Партизаны, сынок,— ответила Варвара от печи.— Прямо из боя, сердечные.
Сосед ткнул Велика кулаком в бок и зашептал:
— Ты! Давай побежали партизан глядеть. Может, трофеями разживемся.
Он втихаря обулся и, прихватив пиджачок из-под подушки, кубарем скатился с печи. Беликовы чуни тоже сушились здесь, и он быстро догнал соседа. Ребята пулей промчались мимо Варвары.
— Ку-уды? — закричала она вслед.— Спаровались, каб вас обоих раки зъели! Теперь домой не загонишь. Лявон! Лявон! Не забудь — сягодня за дровами.
— Ай! — досадливо дернул головой Лявон, размашисто шагая прямо по грязи.
Велик, пытавшийся ступать в его следы, еле поспевал за ним. У мостика через ручей, наискосок пересекавший улицу, Лявон неожиданно остановился.
— Ты! Тебя как зовут? — У него были густые смоляные волосы, большие черные глаза, смуглое нежное лицо. Красивый мальчик.
— Вообще-то Валькой, — охотно ответил Велик,— но родители прозвали Великом. Так и все в деревне стали звать.
— Велик лучше! — решительно заявил Лявон.— Будешь моим адъютантом. Вперед!
Веревочные лапти его, подшитые кусками ребристой автопокрышки, четко застучали по настилу моста.
Велика задел его начальственный тон. Командир нашелся! Сперва понюхай пороху хотя бы издали, а потом приказывай!.. Он замедлил шаги и свернул на тропинку у изгороди. Надо бы проучить этого задаваку — отколоться совсем. Но в Комарах у Велика пока что зайти было не к кому, на улице же что толкаться: партизаны отдыхали по хатам, лишь изредка переходил дорогу озабоченный боец да кое-где в проулках у распряженных подвод дремали понурые кони. А хотелось, до щекотания в груди хотелось снова увидеть партизан, поговорить с ними, если удастся.
Лявон оглянулся и закричал:
— Ты! Чего отстаешь? Блямбу захотел под глаз?
— Да иди ты| — огрызнулся Велик.
— Что? Ну-ка марш сюда, полицай недорезанный!
У Велика от обиды и гнева перехватило горло. Он набычился и, сжав кулаки, прямо по грязи двинулся на Лявона. Тот ожидал, вызывающе дрыгая выставленной вперед коленкой. Злые огоньки в глазах, ощеренный рот, полный мелких и острых, как гвоздики, зубов, до неузнаваемости изменили его лицо. Оно стало некрасивым.
— А во як! — крикнул он, делая выпад навстречу Велику.
Тот перехватил его кулак и ударил Лявона ногой по коленке.
— Ты! Зачем штаны мне грязью залепил? — закричал Лявон.— Хочешь, чтоб я из тебя яйцо всмятку сделал?
— Пробовал один такой!
Они стояли друг перед другом в боевых позициях. Но нападать не спешил ни тот, ни другой: Лявон, получив отпор, понял, что обломать рога этому скуластому беженцу удастся только в серьезной потасовке, а затевать ее сейчас было не время; Велик же, не драчливый по натуре, поостыл после первой стычки и подумывал о том, как бы избежать схватки: не очень-то хорошо — на второй же день дракой начинать знакомство с жителями приютившей его деревни да еще и со своим квартирохозяином.
— Если хочешь знать, грязь высохнет и обсыплется, даже и пятна не заметишь,— сказал он хотя и не миролюбиво, но и не воинственно, а так, чтобы противник понял: драки он не желает, но если тому невтерпеж, можно и подраться.
— Без сопливых знаем,— принял перемирие Лявон — можешь не беспокоиться.
Он повернулся и пошел дальше. Велик снова возвратился на стежку.
В хате, куда вскоре свернул Лявон (а Велик как ни в чем не бывало юркнул за ним), пахло лекарствами. На деревянной кровати у окна лежал раненый. Он стонал, утомленно и монотонно, лишь иногда вскрикивая. Двое партизан, обжигаясь, ели за столом горячие лупеники — картошку, сваренную в мундирах. Возле них вертелся мальчик лет одиннадцати. С помоста слышался разноголосый храп и свист — судя по нему, там спало не меньше десятка человек.
— Амеля, пошли на улицу,— позвал от порога Лявон.
Мальчик отрицательно мотнул головой и продолжал прислушиваться к беседе, что вели вполголоса партизаны за столом. Тогда Лявон подошел к нему. Вслед за ним и Велик. Партизаны не обратили на них никакого внимания.
— Все-таки зря он полез к миномету,— говорил грузный, с покатыми плечами партизан, бросая короткие взгляды в сторону раненого.— Никто его не посылал.
— Ну, это ты брось,— возразил чернявый парень с исхудалым лицом.— Мало ли — не посылали. Ты что, в бою только по командам действуешь? Так, брат, много не навоюешь. Командир не бог, и ему не все видно. Сам тоже смотри, где ты нужен.
— А если ты сразу видишь, что лезть бесполезно? Зачем же переть прямо под нож? Лишние потери.
— Нет, не лишние. На войне лишних потерь не бывает. Хотя бы то возьми: эта пуля, что в тебя попала, уже в другого не попадет.
— Ну-у…
— Я говорю: хотя бы… А Иван огонь на себя взял, отвлек прикрытие, и, с другой стороны, миномет все-таки подорвали.
Велик выждал, когда наступит пауза в их разговоре, и обратился к чернявому:
— А вы не знаете, где стоит Смоленский полк?
— Зачем тебе? — остро глянул на него партизан.
— Там у меня знакомый командир, обещал меня к себе взять,— чтоб не пускаться в долгие объяснения, соврал Велик. И, сказав это, подумал: а почему бы в самом деле не разыскать смоленцев и не попроситься к ним? Что ему тут, в Комарах?
— Если б и знали, не сказали,— строго произнес грузный, а чернявый засмеялся.
— Военная тайна, как в том анекдоте: «Солдат, сколько человек у вас в отряде?» «Двести». «Что варили?» «Военная тайна».
— А чего ты ржешь? — неодобрительно сказал грузный.— Конечно, военная тайна.
— Просто анекдот вспомнил. А ты, мальчик, лучше у своих односельчан порасспрашивай, они все знают.
Лявону наскучило слушать тихую беседу, монотонные стоны раненого, а тут еще этот беженец влез в разговор, в то время как он, Лявон, не посмел и оказался в стороне.
— Ну, хватит, пошли — громко и грубо сказал он и дернул Велика за рукав.
И тот вынужденно подчинился: оставаться здесь без Лявона неловко — ведь хозяева его не знают. На улице Лявон начал ему выговаривать.
— Ты! Чего суешься со своими вопросами? Я и то молчу, а он суется. Командир у него знакомый, ха! Придумал бы что-нибудь получше.
— А тебе-то что? Ну и молчи. А мне рот не затыкай, я тебе не подчиненный.
— Тогда и не ходи за мной, ясно?
— Ну и подумаешь! — Велик повернулся, но не успел он сделать и пяти шагов, как Лявон догнал его и схватил за плечо.
— Ты! Куда побежал? Дома тебе живо работу найдут. Мы ж партизан еще и не поглядели как следует. Пошли к Юзеку, у них, наверно, тоже стоят. И у нас поставили бы, если б беженцев не принесло.
Странные у него повадки! Ему будто наплевать, как подействуют его слова: пришли в голову — сказал, не думая, обидны они или нет.
В хате, куда привел он Велика, партизаны уже встали. Одни, поливая друг другу прямо из ведра на оголенные спины, шеи, руки, умывались во дворе, весело вскрикивая, фыркая и шутливо перебраниваясь. Другие, в хате, кто чинил рубаху, кто чистил оружие. Высокий худощавый партизан с густыми черными усами, концы которых свисали по сторонам толстогубого рта, пересчитывал патроны, выкладывая их из подсумка на стол.
— Трыдцять два,— сказал он, трижды свел вместе растопыренные пятерни и показал еще два пальца
Тот, к кому он обращался, лежал на печи в верхней одежде (а был на нем немецкий китель со свежими следами сорванных погонов и петлиц) и, подперев голову ладонями, внимательно следил за руками усатого. Спутанный русый чуб его свешивался на лоб.
— Кватит,— сказал он, улыбнувшись.— Цвай унд драйциг фашистен капут.
— А вжеж,— согласился усатый и, сделав озабоченное лицо, спросил: — Як твий грып?
— О, гут!
— Грып пидчепыв, це ж надо,— пояснил обступившим его ребятам словоохотливый усач.— Нимцы, воны слабже наших будуть. Ось бач — вийна, а вин грыпуе. Смих.
— А он что, вправду немец? — понизив голос, удивленно спросил Велик, и ребята — тут были еще Юзек и его сестренка — плотнее обступили партизана, бросая украдкой взгляды на печь.
— А Як же.— Поверх ребячьих голов усатый подмигнул немцу.— Про тебе пытають.
Тот засмеялся и лег навзничь. Ему, наверно, было неудобно, что вот про него разговаривают, с любопытством разглядывают, а Лявон — тот вообще смотрел бесцеремонно, в упор.
— Це золотый нимець,— говорил усач, укладывая патроны в подсумок.— А мени дорожче брата ридного. Вид смерти, можно сказать, спас.
Было это месяц назад, рассказал он, когда Травно брали. Ворвались ночью — никто не ждал, поэтому дела пошли хорошо. Немцы и полицаи прыгали из окон в одних подштанниках. Все ж кое-где офицерам удалось организовать отпор. Особенно сильно сопротивлялись около штаба. Здесь партизанам пришлось залечь. Лежат они, а видно, как днем,— пылает штаб. По ним бьют — ни перебежать, ни головы поднять. И главное — пулемет садит как бешеный. Вот хлопцы и толкуют:
— Надо что-то придумать, иначе зимовать тут придется.
А что придумаешь? Уничтожить пулемет надо, вот и все. Усач взял гранаты и пополз. Подполз и бросил их одну за другой. Немцы — кто куда. Только партизан кинулся, было, к пулемету, глядь, из-за угла на него целая группа, солдат десять прет…
— Ну, думаю, молысь богови, кинець настае. А тут из-за другого (угла выбигае оцей Август… лиг за пулемет та як вриже по своим!.. Добре пидсобыв,— закончил усач.
Он уложил патроны и начал разбирать винтовку.
— Дядь, а вот как же…— сказал Лявон.— Перед нами-то он молодец, а перед своими? Как наши полицаи… Он же свою родину, Германию, предал.
— Э, ни, хлопцы.— Усатый поднял палец, подчеркивая значительность своих слов.— Вин коммунист, а коммунист не может не быть противу фашизма.

Журнал «Юность» № 6 июнь 1981 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Здесь твой окоп, Литература | Оставить комментарий