«Сто тринадцатый» – 6

Волны длинные-длинные и пологие, ровненькие, друг за другом, как на огромной стиральной доске. Это мертвая зыбь, остатки большого волнения.
Ее не любят на судах, мертвую зыбь. Не любят за холодную бесстрастность, неколебимую методичность, когда при ясной, веселой погоде, высоком, добром небе она неумолимо клонит судно на борт и плавно и медленно выпрямляет, чтобы через секунды, будто раздумывая, снова потянуть его в очередной провал. Вле-ево — впра-аво, вле-ево — впра-аво… И кажется, нет этому ни начала, ни конца.
В августе мертвая зыбь нечастое явление, а в первом после ремонта рейсе она была к тому же на исходе, но, тем не менее, качало.
Впервые при Лобове так долго, беспрерывно работали двигатели: главный — на винт и большой вспомогательный — на рулевую машину, сирену и освещение. В машинном отделении было трудно находиться подолгу из-за скопившегося там чада, паров соляра и смазки и непривычного еще в таких количествах гула. И Лобов, изредка поглядывая на совершенно спокойного Воронова, часто высовывался на палубу поглотать свежего воздуха.
За бортом — непомерной шири водная гладь с округлыми ребрами зыби. Фальшборт то скользит по самой воде, то ползет вверх, закрывая горизонт и даже часть неба.
На палубе легче, будто мозги освобождаются от сжатия, а за спиной — неумолчный гул работающих двигателей.
Рейс небольшой — до Вентспилса за баржей и назад. Когда шли к Вентспилсу, качало больше, шли вполоборота к волне. А пока стояли у стенки неизвестно почему больше суток, море совсем расслабилось, заштилело, и баржу вели как по скатерти.
На ходу судно словно обезлюдевает: одни спят, другие на вахте — у всех свое дело, все на местах.
Редко кто пройдет мимо машины и еще реже заглянет в нее.
Лобова поташнивало на зыби. А когда он протирал крышки цилиндров — от резкого запаха соляровой гари, тарахтенья и пляски клапанов перед глазами, жара выхлопного коллектора,— он едва удержался от рвоты, едва успел добежать до двери и глотнуть свежего, влажного, солоноватого воздуха.
Карин смеется: «Привыкай…» Советует не думать о качке — будет легче. А как тут не думать, если тошнота мертво держит тебя за горло, не давая без напряжения сглотнуть обильную слюну.
А Карину хоть бы что, даже курит, даже сходил пообедал и, возвратившись, разгрызая косточки от компота, кивнул Лобову:
— Сходи пожуй.
Лобова передернуло от одной мысли о пище. Но наверх он вышел — встряхнуться, отвлечься. Зашел в умывальник — там Сулин, второй матрос, убежавший из какой-то профтехшколы. Сулин согнулся над раковиной, бледный, безразличный, кажется, ко всему на свете. Лобову стало будто лучше:
«А я вот ничего, держусь».
От камбуза идут мутящие запахи жареного томата, из салона — надрывное скобление ложками мисок, редкие голоса…
Лобов вернулся к машинному отделению. Палуба ритмично подрагивала под ногами. Становясь на
трап, Лобов оглянулся на деревянный стук каблуков: Зойка в колодках с ремешками. Колодки, видимо, работа Лашкова, у него точно такие. Она подошла, позвала обедать: «Будет лучше». Лобов мотнул головой и спустился вниз. Карин опять курит, вместе с Вороновым, у самой инструкции, где значится, что курить в машинном отделении воспрещается. Карин передает дежурство, что-то говорит старшему мотористу, кивая на Лобова: видно, о нем.
Опять пришла Зойка, свесилась через комингс и улыбается, подмигивает, показывая компот в кружке. Лобов отвернулся, словно не заметил ее, и небрежно прошелся вдоль двигателя. Но пайолы пошли вдруг вбок и вниз — пришлось за что-то ухватиться…
Карин взял у Зойки-компот, поднес.
— Пей, молодой, пей. Она варила, и весь обед тоже. Тонна теперь концы отдает.
Но выпить было невмоготу. Это, пожав плечами, сделал Карин и опять захрустел зернами, сплевывая в кружку.
Потом он ушел. Воронов отсылал Лобова поспать до Вентспилса, но тот остался и не выглядывал наверх до самого устья Венты.
Пришли вечером, темнело, и не успели ошвартоваться, как все засуетились, узнав от капитана, что баржа еще под разгрузкой и забирать ее надо будет завтра. Капитан вторично пошел к диспетчеру
что-то уточнять, а все сыпанули на берег, по порядку: первым тихонечко радист Корюшкин, за ним Студенец и Воронов — эти в грязном, куда-то на минутку,— а потом Зойка и Лашков. Последняя пара — и врозь и вместе: сначала она в узенькой юбочке и стильных белых босоножках процокала по сходне, затем Лашков — посвистывая, не спеша.
Карин размотал электрический кабель, подключился к береговому щиту и остановил движок. Стало тихо. На камбузе гремели мисками: воскресшая тетя Лина как ни в чем не бывало наводила порядок.
Лобов прошелся по судну, заглянул в салон — там Сулин, ест. Кисло улыбнулся, сказал: «Садись». Лобов поужинал на ходу, когда шли уже по реке, но чаю налил и сахару набросал за всех, полкружки.
Хотел что-то сказать Сулину хорошее, как самому себе, но в салон вошли Карин и Шило и попросили не уходить с буксира. Шило мялся — была его вахта, говорил электрик.
— Ты, Дим, присмотри тут. В случае чего на наш щит подключи, если кто подойдет по борту. Куртеев на судне, он сам все знает. Мы ненадолго, пройдемся слегка…— Карин подмигнул.— Я тебя не забуду, если найду сто рублей.
Лобов засмеялся и сказал:
— Ладно, идите, идите.
И вот обратный путь, это — совсем другое дело.
Позади, как утюг, огромная сухогрузная баржа мнет упругую воду несуразно широкими скулами.
На барже словно бы ни души. Трое баржевиков где-то на корме, в крохотной, с жестяной трубой надстройке. Баржа расплывается в темноте. Все четче огни на матче, и звезды четче, и все больше их.
А море… Вот ведь оно какое, когда не злится…
Вода словно загустела, черной нефтью поблескивает, пробегая у борта, кудрявится узкими, хрупкими полосками матовой пены. Винт мостит такими кудряшками-прожилками дорогу за кормой…
Лобов провел ладонью по фальшборту — холодный, гладкий. Для ладоней он уже гладкий: огрубели. Прыщи никак не сойдут с рук и напоминают о себе всякий раз, когда суешь их в карманы засаленной, негнущейся, как перекрахмаленной, робы. На ощупь роба напоминает жесть и цветом тоже похожа на жесть: ржавчина вперемешку с суриком и масляными пятнами. «Вот бы в таком видике появиться среди ребят… Или у Жиренковых! Хм!.. Шок. Определенно. Для Кольки Есипова морская жизнь — это якоря, синий воротничок и белые паруса. Первый справочник—Станюкович. А для Натки… Для Натки…»
Появилась Зойка, сказала: «Не спится». Она добавила еще что-то и притихла, остановилась у фальшборта. Потом спросила:
— Ты что?
Лобов вздохнул:
— Т-так.
— Скучаешь,— сказала Зойка.
Лобов не ответил. Он спустился в кубрик и накинул на плечи чью-то фуфайку. Потом стоял у борта, смотрел на отблеск красного судового огня на лоснящейся воде. Зойка стояла рядом и тоже смотрела на воду.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: «Сто тринадцатый», Литература | Оставить комментарий

«Сто тринадцатый» – 7

Может, это все у тебя как раз к лучшему. А у нас после твоего отъезда тишь да гладь. Все разбрелись по своим углам. При встречах перекинешься двумя-тремя словами — и привет, гуд бай. Как чужие, словно и не было за спиной десяти «удивительных», как клялись все на выпускном, лет. Ну, это мне, может, все кажется, но зло все равно берет. Эдька Жиренков, его сестрица, Сонька Лерман да две-три переднепартных зубрилы (знаешь, о ком говорю) чешут вовсю, сутками сидят за учебниками. А тут, то за физику возьмешься, то за математику — все вроде знакомо, и ни черта толком не помнишь. И русский ведь тоже нужно просмотреть: оньк — аньк, Ваньк — Маньк…
Иногда захожу в школу. Посмотришь на голые стены (там сейчас, как обычно, ремонт), увидишь каких-то новых пацанов — вроде раньше и не видал таких,— ну, и ходу назад. Все «наше» в школе кончилось.
Заваляев от нас откололся, решил махнуть в летное, подальше, «к тетке, в глушь, в Саратов» (у него там, правда, тетка), а Васька Дроздов вместе с отцом на заводе — так вместе и ходят в одну смену. Первую его получку отметили, собирались у Лельки Ваничевой, было не шибко весело — так, встреча-прощание.
Лелька, кстати, не может простить мне «измену», хотя и ей, наверно, ясно, что эскулапа из меня ни в коем разе не получится (знает ведь, что я почти все уколы в школе пропустил).
О девчонках писать не буду — Натка, небось, напишет. Кстати, вчера встретил их с Эдькой, говорил о твоем письме, и она что-то хитро щурилась. Спросил, что ты ей пишешь. А тебе, говорит, какое дело.
Да так зло. Может, она, полоумная, ревнует, хочет монопольно владеть вами, сеньор? Ну, это ваше семейное дело, но я ее все-таки осадил, для твоей пользы, понятно.
Ну, все. Пиши, Димка. От всех привет!
Твой Всеволод».
Было письмо и от матери. Она никак не успокоится после его сообщения о том, что в училище примут в декабре. Пишет, что очень сомневается, что, может быть, он скрывает от нее что-то, потому что, как она узнавала в военкомате, в училища принимают в конце августа. Мать уже благодарит за обещанные деньги, уже наметила, что на них купит.
От Натки писем не было.
Лобов долго ходил по улицам, ждал, когда за окошком «до востребования» появится новое лицо.
К женщине, выдававшей письма утром, подходить в четвертый раз было неудобно.
Женщина сменилась. Писем не было.
Лобов шел по самой кромке тротуара, чтобы не толкаться, шел, автоматически передвигая ноги, словно что-то потерял. Не оставляла мысль: «Почему?»
Он вдруг представил, что письмо его попало к отцу, бабке или матери Натки и те забыли его передать или даже не захотели. То видел Натку больной и несчастной — это и встревоживало и успокаивало одновременно. Но тут же вспоминал Севкино письмо, его слова о Натке — и снова тоска захлестывала его петлей.
И Гарька Волинский, липнувший к Натке еще с восьмого, мельтешил перед глазами, постепенно, после долгих размышлений, становился объясняющей все причиной.
Самое отвратительное — неизвестность, она всегда сбивала Лобова с толку, заставляла напряженно, но впустую работать мысль и, вот как сейчас, делала его для всего уязвимым.
Он пересек какую-то площадь, едва успев отпрыгнуть от наползающего автобуса, прошел мимо целой шеренги сияющих, веселых магазинов и свернул в маленький сквер. Ноги были тяжелыми, хотелось остановиться, сесть где-нибудь, подумать спокойно, и Лобов опустился на первую попавшуюся скамейку.
Напротив громко разговаривали трое парней.
Звучно сплевывая, похохатывая, они что-то обсуждали и на чем свет стоит поносили какую-то не понравившуюся им компанию.
Прошли — очень быстро, даже повеяло ветерком — чему-то радующиеся девчонки, слегка обогнув троих на скамейке. А когда вдруг вспыхнули и огни фонарей и засветились в саду бусы цветных ламп, девчонки припустились бежать и шмыгнули в боковую аллейку.
— Але!..— бросил было им вслед один из парней напротив Лобова, но, не кончив фразы, махнул рукой, встал и направился к Лобову. Показывая ему сигарету, парень сказал:
— Дай спичку.
От него пахнуло водкой. Лобов покачал головой.
Подошедший ткнул сигаретку в рот, слизнул ее в сторону.
— Нету? — недоверчиво спросил он, потом повернулся и, пошатываясь, пошел к своим.
А Лобов откинулся к ребристой спинке скамьи, закрыл глаза, глубоко втянул воздух и, оттолкнувшись спиной, выпрямился.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: «Сто тринадцатый», Литература | Оставить комментарий

«Сто тринадцатый» – 8-9

Карин встретил его будто бы с досадой, но шумно:
— Ты где мотаешься? Ну-ну, иди прими у Сапеги компенсацию за труды-мозоли. Сорок два хруста, по ведомости.
Карин подмигнул.
Вслед за ними по сходне громыхнул Куртеев, на ходу засовывая в брюки свежую рубашку.
…Темнота уже загустела. Все кругом: портовые склады, дома, заборы — словно сжалось, стало меньше, а улицы — глуше и уже.
Лобов шел, сунув одну руку в карман, другой то и дело срывая с нижних веток попадавшихся деревьев и кустов холодные листья: гладкий — тополя, тонкий — клена и замшевый, теплее других — липовый. Лето уже обжилось.
Что-то говорил Куртеев, Карин смеялся.
За территорией порта праздничней: ярче огни, веселее люди, беспокойней движение, и это поднимало настроение. Карин, оборачиваясь на проходивших мимо женщин, говорил, что к вечеру люди всегда становятся добрее, мягче.
— Особенно женщины,— повторял он несколько раз, щелкая пальцами.— Ах, какими они становятся!..
Они подошли к ближайшему кафе. После свежего, легкого воздуха улицы смешавшиеся запахи небольшого продолговатого полуподвала и стойкий гул голосов подействовали на них удручающе. Карин, быстро оценив обстановку, сморщил пористый нос, мотнул головой и потянул приятелей дальше, в центр.
— Вот,— сказал Карин, когда они прошли несколько кварталов.— Специально для нас открыли.
«Волна».
Потоком выливалась из окон второго этажа сладкая, зовущая музыка. Занавески скрывали залитый желтой пеной света зал. Мелькали расплывчатые, рыхлые тени. Когда замолкал оркестр, доносились голоса — довольные, веселые, уверенные…
Кажется, ни один прохожий не прошел мимо, не обернувшись в сторону сверкающих квадратов стекла.
Они вошли в ярко освещенный зал и сели за столик.
— Не жизнь, а малина,— улыбаясь, оценил обстановку Карин и повел победным взглядом по залу и лицам своих друзей.— Лучок, балычок, шашлычок и коньячок? — Потом подтолкнул к Лобову тисненное серебром меню.— Выбирай.
Лобов читал меню. Он разбирал названия блюд.
Через каждое знакомое — биточки, салат, гуляш — шли два-три незнакомых: чахохбили, люля-кебаб…
Он вернул меню, сказал:
— Давай сам.
Карин потер руки:
— Н-ну!..
Через час их было не узнать. Карин, хозяйски закинув ногу на ногу, мурлыкал что-то из, как он говорил, песен западных славян. Куртеев, со сбитой набок румяной «бабочкой» на полосатой рубашке, тяжело глядел на сидевшую напротив рыжую, будто бы подмигивающую ему женщину. Лобов, впервые в жизни в ресторане, танцевал с одной из соседок. Когда он вернулся к столу, Карин похлопал его по руке и сказал:
— Ну, молодой, вполне. Смотри сюда…
— Первый сорт,— сказал Куртеев.
Лобов покраснел, а Куртеев стиснул зубы и опять уставился на рыжую.
— Любит рыжих. Вот хоть лечи — подай ему рыжую, и все, — трагически, безысходно вздохнул Карин.
Куртеев не обратил внимания на его слова.
— Ливадии, ты чем озабочен? — дернул электрик Куртеева за рукав.
— Зараза,— убедительно качнул в ответ головой боцман.
— Ну за что ты ее?..— сказал Карин.
Где-то за дымным гулом сидела черненькая, тоненькая, как струна, с подведенными ресницами девушка. Она не была похожа на Натку, не была похожа на Зойку. Широкий пояс охватывал ее талию, делал ее похожей на вытянутого муравья, и ее сухая рука, как длинная муравьиная лапка, обвила плечо и даже спину Лобова, когда он отважился наконец пригласить ее. Он долго не решался, смотрел на нее незаметно, видел, как она медленно ест и перебрасывается редкими словами с подругой. Потом к ним подсел военный, и Лобов неожиданно для себя самого встал и пошел к ней, к тоненькой черноволосой девушке, с которой говорил военный. Она сразу поднялась и закинула руку ему за спину.
В груди было и так горячо от выпитого вина. А когда девушка прижалась в танце к Лобову, там, в груди, словно в огне, все стало таять, таять, и закружилась голова.
Черные длинные волосы ее спускались вниз на висках, у самых глаз, еще более сужая тонкое лицо.
Лобов вернулся к столу, сел и сразу же взял рюмку. До этого он пил редко и мало. Было — дома и с ребятами и даже мать давала в праздники или когда болел, но это все было не то. Тут было совсем не то.
Карин придвинулся ближе к Лобову.
— У тебя отец есть? — спросил он.
— Он с матерью не живет,— сказал Лобов.
— Ну, это еще есть. И мать, значит, А у меня нету, и матери нету. Отец погиб еще в Финляндии,
а я к началу войны оказался у своей тетки в Кушве, на Урале. А мать с сестрой в блокаде. Был в Ленинграде? Там есть Пискаревское кладбище. Весь предвоенный Питер теперь там. Сотни тысяч. Только от голода… А? Можешь представить себе это? Можешь себе это представить? И мать на Пискаревском где-то, сестра с соседями уже позже вырыла возле дома и отвезла, а могилу не помнит. Я сам много искал.
Знаешь, мне какие годы выпали? Не пожелал бы. Тетки у меня отличные: и от урок уберегли и даже чуть было не выучили.— Карин отпил глоток.— Техникум я бросил, не пошла полиграфия. А в армии крутил баранку на «газике» командира полка. А потом один кореш уговорил двинуть сюда. Вот. Мы теперь с Ливадием бороздим океан…
Карин провел по воздуху ладонью. Потом вдруг сказал:
— Лива! Ты с фундамента слетишь. Отвернись от нее!
— Я сейчас пойду,— сказал боцман.
— Куда это? — спросил Карин.
— Туда, — сказал боцман.
Карин протянул к Куртееву руку.
— Ну как ты с такой пьяной рожей скажешь ей…
Да ты же и танцевать не умеешь!
Карин выпрямился, потом мигнул Лобову, показал в сторону тоненькой девушки.
— Иди давай.
Лобов покачал головой.
— А как она? — спросил Карин.
— Красивая, правда? — Лобов сам спросил и опять поглядел на девушку.
Карин засмеялся и повторил:
— Иди давай.
— Нет,— сказал Лобов.
— Ну-у? Первый сорт… Иди…
Лобов, чувствуя, как зажглись щеки, покачал головой.
— Тогда я,— сказал Карин и припечатал к толстым губам салфетку.
Лобов видел, как ломкая рука черненькой девушки легла на плотное плечо электрика…

9.
Лобов привстал на койке. В кубрике не было никого, корпус судна подрагивал в такт работе двигателя и винта.
«Как же все кончилось?» Карин предлагал наказать лысого официанта и уйти, не заплатив. Так уже кто-то делал вместо бесполезного марания книги жалоб. Боцман и Лобов не согласились, и Карин махнул рукой.
Потом Карин оказался за столом тех двух девушек, рядом с военным. А Ливадии все смотрел на рыжую… Лобов хотел расплатиться. Он помнил, как оттолкнул руку Куртеева с деньгами и высыпал на стол целую горсть своих.
— Ишь, Рокфеллер,— сказал Карин и стал запихивать бумажки обратно в его карманы.— А матери что пошлешь?
— А я… я… — начал было Лобов, но Карин хлопнул его по плечу и полез за своим кошельком.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: «Сто тринадцатый», Литература | Оставить комментарий

«Сто тринадцатый» – 10

Винтик вертится», — говорит Карин вместо «время идет». Буксир, словно посыльный, метался от стенки к стенке в гавани или между ближайшими портами. Он то перевозил на борту продукты с сопровождающими, то, тужась, карабкаясь с волны на волну, тянул, как бурлак, огромные баржи.
Лобов незаметно врастал в судовую жизнь, — жизнь, где отношения людей исключают многие условности берегового быта, где люди всегда на виду со всеми углами своей души, своими возможностями и слабостями и где относительно узкий круг побуждает их к более тесным связям между собой.
Люди разные. Один вот на ладони, простая арифметика. Другой — всю жизнь с ним рядом живи, а он все словно не на глазах, все держит в себе и в душу к нему никакими путями не влезешь.
Лашков за пол-литра «вполне научно» брался доказать, что корнем генеалогического дерева, лепестком которого являлся Шило, было существо, позже всех своих собратьев слезшее с ветки и сменившее четыре точки опоры на две. Основным аргументом у него были черные кольцеватые волосы, расползшиеся по животу, груди и плечам Шило.
Шило же с чьей-то подсказки твердил, что это, мол, для утепления, «жир-то весь Карин захватил».
— А череп-то, череп-то, лоб — капля в каплю троглодитский! — Этим последним доводом матроса заканчивалась обычно очередная схватка за столом.
Шило не знал, что такое троглодит, а когда однажды все-таки спросил об этом у Карина, тот серьезно ответил: «Это ты, Михалыч». Если же за столом находился Карин, молчал и Лашков: вступать в словопрения с электриком было бесполезно.
Когда Лобов, подцепив под трапом в кубрике старый плетеный кранец и надев поверх своих кожаных полотняные рукавицы, отскакивая и налетая на «грушу», подолгу колотил и колотил ее кулаками, останавливаясь только затем, чтобы перевести дух,
Шило качал головой, снисходительно улыбался и поглядывал на свои кулаки.
— Если надо, я и так хряпну…
Лобов вытирал пот и говорил:
— Да, конечно…
И снова, уклоняя корпус, сильно и резко бил по кранцу.
А Карин был в восторге и от груши (он посоветовал приспособить для этого кранец), и от ежедневного фанатического стояния Лобова по три минуты в душе под струей ледяной забортной воды, и от постоянной возни его со штангой.
Карин многое знал. Книг он никогда не покупал и не брал в библиотеке управления, но о какой бы ни заговорили, оказывалось, что он ее знает. Корюшкин часто уводил его в радиорубку, и они вместе копались в передатчике, выискивая неисправность, или собирали какую-нибудь схему.
Шефство электрика над новичком постепенно таяло, все меньше слов находил он для объяснения Лобову того или иного непонятного ему явления, устройства узла двигателя, механизма или системы, да и сам Лобов все реже бегал к нему или Воронову за спасительной подмогой, когда вдруг поднималась температура охлаждающей воды или неожиданно терял обороты двигатель.
Самостоятельной вахты Лобов еще не нес, но, находясь в машинном отделении ежедневно, с утра до позднего вечера, то с Вороновым, то с Шило или Кариным, а во время продолжительных стоянок и ремонтов со всеми вместе, выучился запускать, обслуживать и останавливать и главный двигатель и вспомогачи, подкачивать компрессором воздух в пусковые баллоны, ставить на подзарядку аккумуляторы и многим другим вещам, которые совсем недавно казались ему необычайно сложными.
— Стоять у реверса — плевое дело,— говорил Воронов.— Гляди на телеграф, переводи рычаги да не зевай с пуском — вот и вся недолга. А попробуй — найди болезнь машины, если довел ее до такого дела, а того лучше, не допусти промашку, знай, где что подладить,— вот ведь что. Тут, если калибр не тот, никогда не осилишь дела.
«В машине — это тебе не концы бросать, кранцы плести» — эту истину знал последний салага на самой заштатной несамоходной барже, это внушал ежедневно «морским интеллигентам» — помощнику Сапову и матросам — Карин, и это, пожалуй, было недалеко от истины.
В машине всегда была работа. Если уже совсем было ясно, что на сегодня сделано все, а если что и осталось — потерпит, механик Студенец находил занятие, ругался, когда видел вахтенного моториста без дела или наверху, и шел к капитану докладывать.
Воронов с ним как-то стерпелся, Шило всегда держался в тени, а Карин смотрел на старшего механика (Студенец, с семью классами, выбился из мотористов, плавал уже лет шестнадцать) как сквозь стекло. И только Лобову, особенно после небольшой аварии, приходилось хуже всех.
Насос было трудно сломать, и его поломку не могли потом объяснить ни Студенец, ни даже Воронов. Но он был сломан, вернее, «выведен из строя»: сломан был привод к нему — две небольшие шестеренки, прикрытые обычно кожушком.
Кожушок сначала погромыхивал при работе двигателя, но после легкого удара ногой (он находился внизу, у самых пайол), хрипнув, замолкал. И вот на вахте Шило он, будто потеряв терпение, задребезжал, зазвенел.
Лобов привычно стукнул по нему мягкой, просоляренной подошвой, но дребезжание не прекратилось, а стало даже сильней, и подошедший Шило, понимающе чмокнув губами, решил нарезать наконец новую резьбу на крепящем хомутике.
Лобов находился рядом, смотрел, помогал — дело было нехитрое.
Над шестернями висел клочок ветоши. Шило ткнул отверткой, пытаясь снять его, отвертка скользнула, зубья шестерен схватили ее, и скрежет и треск заставили Лобова зажмуриться и отпрянуть.
Зубья были срезаны, а Шило сначала вдруг как-то сник, согнулся, а потом, останавливая двигатель, неожиданно сказал:
— Ты меня в локоть толканул!..
Лобов вытаращил глаза, а Шило, уже увереннее и громче, закричал:
— Не видишь, зубья? Не видишь, крутится? Куда ты суешься!
Пока он бегал за механиком, Лобов неподвижно стоял у двигателя.
— Ну что молчишь? — тоже кричал Студенец.— Укачался?
Шестерни заменили, но старший механик (вообще-то Студенец был просто механиком, но называли его почему-то старшим, хотя по штату на буксире такой должности не было) рвал и метал. Он сам отвел Лобова к капитану и грозился вычесть стоимость поломки из зарплаты. Лобов молчал и в каюте капитана. Старков против ожидания особенно не шумел. Он спросил у Студенца о запасных шестернях — они были; вызвал к себе вахтенного моториста, то есть Шило, и, расспросив, как все произошло, сделал внушение и ему.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: «Сто тринадцатый», Литература | Оставить комментарий

«Сто тринадцатый» – 11-12

Где тут улица Грекова? — Грекова… Греко… Ехал грека через, реку… А какого это Грекова? Может, художника? А может, он тут родился? В том самом доме? У него картины — «Трубачи», «Тачанка»… Эх, тачанка-ростовчанка!..»
— Где тут улица Грекова?
Хорошо спрашивать. Просто так — еще и еще, у девчонок, у молодых женщин, и идти куда-нибудь в другую сторону. Потом снова спрашивать, благодарить и вдыхать, закрывая глаза, искрящийся, поджаренный воздух…
«Ах, земля! Ты не море, не палуба…»
Лобов шел широко. В киоске у почтамта он купил газету «Советский спорт». В знакомой рамке число:26 августа.
Сорок дней! Сорок первый день. Но за письмами не сейчас. На обратном пути… Вот только сказать жене Воронова, что он будет дома утром, после ночной вахты. Жене Воронова, на улице Грекова.
А все кругом пело и смеялось. Звенели мостовые, качались, и хлопали в ладоши, и приплясывали дома, и бежали вперегонки деревья вдоль тротуаров. Каждый прохожий смотрел так, словно хотел помочь.
Все шли к празднику, торопились к празднику.
И Лобов шел, широко и легко, он не торопился, но шел тоже к празднику и тоже смотрел на прохожих с желанием чем-нибудь помочь, если нужно…
Он решил проехать на трамвае, вскочил на ходу, сзади прыгнули еще несколько человек, его притиснули к двум массивным, интеллигентного вида дамам.
— Боже, что вы толкаетесь? — повернула одна из них к Лобову пурпурное лицо.
Лобов посмотрел на нее, как мог, отодвинулся.
— Ничего, ничего,— сказала полная женщина.— Какое лето, а? Просто Крым.
— Да, просто Крым,— сказал Лобов, хотя и ни разу не был в Крыму.
— Вы не скажете, который час? — спросила у Лобова вторая женщина.
— Конечно,— сказал Лобов.— Только приблизительно, у меня нет часов. Сейчас второй.
— Спасибо,— сказала женщина и посмотрела на Лобова добро и светло, как на ребенка.

12.
Праздника не было, все ошибались. Было просто лето, был август, был обычный день.
Два письма было от Севки и бандероль с книгами от него, по одному — от Дроздова и Эдьки Жиренкова. От матери тоже два.
— Девушка, посмотрите еще раз, — сказал Лобов, нагнувшись к самому окошку.— А телеграммы тоже у вас? До востребования? И нет?

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: «Сто тринадцатый», Литература | Оставить комментарий

«Сто тринадцатый» – 13

Эдька жаловался на нехватку времени, на теперешнюю трудность поступления в институт или в училище без трудового стажа или службы в армии и, словно жил в другом мире, не писал ни слова о сестре.
Дроздов, судя по его письму, пошел под откос: и курит и гуляет. С Сонькой все кончено. Она все-таки уехала с тем типом в Тарту, будет поступать там в университет.
Васька оправдывался, писал, что все равно к ноябрю в армию, а может, и раньше…
Лобов распаковал бандероль. В ней учебники, часть его собственных. Полистал «Физику» — между страниц какие-то старые записки, шпаргалки, листок в клетку с «морским боем», записи задач.
Он завернул книги.
Первое письмо Севки… Второе…
«…вызов уже в кармане. На бланке, все по форме — чувствуется фирма. Ну, и отбирают туда, видно, не просто: когда мы с Эдькой и Заваляевым проходили комиссию, нас обстукали, обслушали, обглядели — будь здоров.
Заваляев метит в летное через военкомат, уже договорился там. Да, тут в воскресенье на городских решили дать бой местной шантрапе и проиграли свою последнюю гонку маштехникуму, отстали буквально на полвесла. На твоем месте был Варюхин, на тренировке он греб вроде ничего, а на дистанции сдох уже на половине, и левый борт явно перегребал. Надо было взять Заваляева, просился. А теперь все, без нас кубка не видать школе, как ушей.
Погода, правда, была холодная, и Васька с Колькой Есиповым безо всякой тренировки, но все равно, как говорится, в лебединой песне мы дали петуха.
Девчонки болели до посинения, они тоже скоро уезжают. Натка после дорожных соревнований в Туле (уже похвасталась?) все забросила, дико зубрит, спит и видит медицинский. Лелька тоже с нею, конечно. И представь себе, Волинский туда же, и это после Тулы, он там тоже грамоту отхватил за вольные упражнения.
Как-то ты плаваешь? В торговом флоте, говорят, формы не дают. Как у вас?
Отослал тебе все, что надо, учи давай, а если надо что еще — напиши, сделаю, если успею.
Да, Ленька Минаков отколол тут номерок: подрался с одним парнем, а он оказался дружинником.
Мы все ходили в горком — без толку, могут выпереть из комсомола. Так сказать, приложение к аттестату.
Ну, бывай, Димка. Все. От ребят привет. Пиши.
Твой Всеволод».

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: «Сто тринадцатый», Литература | Оставить комментарий

«Сто тринадцатый» – 14

Для чего на судах рынды, колокола? Ни склянки ими не отбивают, ни авральных сигналов не подают. Висят они себе, поблескивают, если надраены, позвякивают в сильную качку. В общем, одно название — колокола громкого боя.
Даже когда оторвало баржу и бортовая качка перевалила, казалось, все критические нормы, Лобов, судорожно ухватясь за коечную доску, ничего особенного, кроме привычных звуков, не услышал.
Только вроде что-то заскрежетало на палубе…
Отодвинулся люк в тамбур кубрика, вниз свалился Шило и, тяжело дыша, заорал:
— Ну, ты! Давай! Там баржа оторвалась!..
И Старков и Студенец были на палубе. Стармех хлопотал у шлюпбалки, Куртеев с матросами растаскивал по бортам новый буксир.
И палуба и световые люки машинного отделения, даже часть надстройки были мокрыми. Вода не успевала стекать в шпигаты, и после каждой крупной волны ее было чуть не по колено. Пока на малом ходу становились против наката, баржу отнесло далеко по ветру, развернуло и буквально через волну накрывало по самую рубку.
Старков, поскальзываясь, цепляясь за буксирные дуги и поручни вдоль световых люков, заспешил в рубку, оттуда выскочил помощник Сапов. Он скатился по трапу, прокричал что-то боцману, указывая на растянутый по палубе буксирный трос, и махнул Лобову:
— Лоба-ав! Сюда иди!..
«Сто тринадцатый», описав дугу, переваливаясь, как гусь, с борта на борт, подходил с подветренной стороны к беспомощной барже. Двое баржевиков, уже вытянувшие на палубу обрывок троса, молча смотрели, как на буксире готовят новый.
Пересиливая тошноту, Лобов добрался до шлюпбалки, вместе с Саповым влез в зыбкую, приподнятую над кильблоками шлюпку и схватил весло. При развороте шлюпки в нее прыгнул Куртеев, и, когда первая волна подсадила ее, он ловко отцепил крюк талей. Буксир сразу отодвинулся, боцман едва успел вытравить за борт несколько петель тонкого ходового конца.
Удивительно менялся Куртеев. У него, в обычное время вялого, медлительного, в острые моменты появлялось что-то резкое, очень четкое, просто хищное. Ни одного лишнего жеста, ни одного неловкого движения.
Он вскинулся на баржу сразу, рывком, а помощник повис, заскреб ногами по борту, пока волна не подхлестнула да Куртеев с баржевиками за фуфайку, за ворот, не вытянули его на палубу.
Лобов, работая веслами, держался у самой баржи, смотрел, как Куртеев, нещадно матерясь, гонял вокруг лебедки и баржевиков и помощника.
Когда уже завели основной трос, закрепили его на кнехтах и сделали обтяжку, буксир словно вдруг затоптался на месте, его стало разворачивать, трос ослабел, обвис…
— Ну!.. Что там еще!..— поднял голову Куртеев.
Пружиня ногами, он привстал у руля шлюпки, но тут же, чтобы не вывалиться, присел, присвистнул:
— Что-то стряслось… Пошли.
Поднять шлюпку, казалось, было невозможно: она то подскакивала выше фальшборта, то проваливалась под привальный брус. Лобов ожидал неминуемого удара, отталкиваясь скользящим веслом от борта.
Но ее подняли, ободрали борт, потеряли руль и весло, но подняли, закрепили на кильблоках, и Лобов бросился в салон. Там на диване лежал Сулин — бледный, стонущий. И йод, дышать нечем — йод.
Зойка вытирает край стола — на нем пятна крови и йода…
Сулин открыл глаза, не меняя выражения лица, посмотрел на вошедших, прикрыл веки, протяжно охнул.
За столом Старков собирает аптечку, качает головой.
В момент, когда дали малый ход на обтяжку буксира, Сулин перебегал с кормы и, поскользнувшись, ухватился за дугу.
Старков качает головой:
— А в это время натяг, трос пошел по дуге — и на пальцы.
Старков решил не вызывать спасатель. «Пока он оттуда — сюда, отсюда — туда… Да и как переправить Сулина, спасатель к борту не подойдет?..»
Корюшкин связался по радио с портом, предупредил о «скорой помощи».
Снизу пришел Воронов, руки в соляре — обтирает ветошью.
— Н-да, беда, она в одиночку не ходит, всё так…
Воронов поглядел на Лобова, напомнил, что скоро вахта. Лобов жевал соленые огурцы и рыбу, все пахло йодом. Потом Лобов вышел на палубу. Из машинного отделения, как из пекла, показалось лоснящееся лицо Шило.
— Давай-давай, я тебе не ишак,— сказал он.
Трудно держаться на гнущейся, убегающей палубе, трудно шагнуть в чадящий зев машинного люка…
Лобов сглотнул слюну, вдохнул тугого ветра. За «барашками», как кит на гарпуне, дыбится, напружинивает трос приземистая баржа. И фонтан, когда налетает волна, побольше, чем у кита.
«Баллов шесть». Лобов вздохнул, набрал в грудь воздуху, еще, с запасом, и шагнул к люку.
Беда действительно не ходит в одиночку. Утром, после того как разделались с баржей, ошвартовались и отправили Сулина в больницу, почти все собрались в салоне.
Как и всегда после трудного моря, тетя Лина раскрутила свой кухонный маховик. Камбуз звенел посудой, в салон плыли поднимающие настроение запахи. Зойки не было — отсыпалась, тоже как и всегда в таких случаях.
Лобов, приняв утреннюю вахту, повозился немного в машине, подкачал в расходный бак масла, протер главный двигатель и поднялся наверх, в салон.
Говорили всё о прошедшем рейсе. Шило после душа завтракал. Отхлебывая из кружки обжигающий чай, глухо басил:
— А что с него ждать, сосунка? Как это…— Шило дул в кружку.— И в чем только душа держится!..
— Надо же было для этого бежать из ремеслухи,— сказал Лашков.
— А если бы ты? — спросил Лобов.
— Чего я? — повернулся к нему Лашков.
— Попал бы под трос,— сказал Лобов.
— Я бы не попал, успокойся,— усмехнулся Лашков.
— А я не волнуюсь,— сказал Лобов и сел на свое место.— Просто гнусно это. У человека несчастье, рука… а ты… просто гнусно.
— Ну, ты! Что я такого сказал? Я ему, что ли, руку? — Лашков поерзал на скамейке.— Говори да смотри…
— Я смотрю,— сказал Лобов.
— Плохо смотришь,— поднял от миски голову Карин.— Петя только на вид такой зануда, а так он последнюю рубаху снимет…— Карин посмотрел по сторонам и добавил: — С ближнего.
Лашков усмехнулся и на некоторое время остановил взгляд на Карине. Тот, не поворачиваясь к нему, продолжал:
— А рука, что рука? Это же не его рука. А если не его, так…
Карин не договорил и показал ложкой на дверь.
— Что это?
Через верх двери в салон плавно вползал дым.
— Постой-постой!..
Лобов первым выскочил в коридор — там по нижней палубе волной тягуче расползались целые пласты дыма.
В первый момент никто не мог сообразить, откуда он. И только оказавшись у двери машинного отделения, Лобов увидел, что дым выбивается из-за нее, сквозь неплотности, как вата из прорех. Рывком распахнув дверь, Лобов отпрянул, словно волной ударило: снизу клубами вырывался дым. Лобов скользнул по трапу, но, даже не ступив на пайолы, задохнулся и повернул назад. Откашлявшись, он побежал к рубке — оттуда уже дали сигнал пожарной тревоги. Дым вырывался из надстройки, на ближних судах и причале заметили его, засуетились. На соседнем, стоявшем по борту ближе к причалу буксире махали руками, кричали: «Отходи!» Лобов это видел на бегу из рубки, надевая противогазную маску.
— Чего орешь? Расстегнул глотку-то! — шумел на соседей, растягивая пожарный шланг, Куртеев.— В машине огонь, дура! И кабель — вон, к вам же подключен, как отойти?
А Карин уже действовал. Сорвав в салоне углекислотный огнетушитель, он сунул его в провал машинного отделения и направил струю влево — оттуда дым шел вроде гуще.
Сквозь хлопья углекислоты Лобов спустился в машину, на ощупь добрался до щита и выключил рубильник берегового тока. Через палубный люк вниз, тоже в маске, спрыгнул Воронов. Он заметался между механизмами, подтолкнул Лобова к главному двигателю. Лобов нащупал вентиль пускового баллона и открыл воздух. Тут что-то сильно стукнуло в борт, буксир качнуло.
— Стой! Стой! — глухо, сквозь маску, дергая Лобова за плечо, непонятно спокойно загудел вдруг появившийся рядом Воронов. Он потянул Лобова ко входу в кочегарку и пнул ногой бадью с грязной ветошью. Дым шел из нее, шел, как из дымовой шашки, густо, клубясь. Когда бадью подняли на палубу, она вспыхнула.
У борта уже стоял пожарный катер, и Карин с совершенно серьезным видом говорил пожарникам, что была обычная учебная тревога, обстановка приближена к условиям действительности.
— А случись пожар, вы бы только за головешками и успели. Знаем вас, пожарников…— сказал он под конец и пошел наводить следствие. По его мнению, «только этот троглодит Шило, оставивший где-то на берегу пару винтиков», мог бросить окурок в бадью, потому как он больше всех смолит в машине.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: «Сто тринадцатый», Литература | Оставить комментарий

«Сто тринадцатый» – 15

В стенгазете решили дать побольше критики — в управлении это ценят. Корюшкин взял на себя оформительскую часть, Лобову, Карину и Лашкову поручил все остальное. Газету надо было делать быстро и срочно нести в управление на смотр, об этом сообщил вернувшийся оттуда с зарплатой Старков. Он посоветовал поместить в газете материал о соцобязательствах, принятых на последнем судовом собрании.
Карин поморщился и сказал:
— Ну зачем это, Андрей Ильич? Вы думаете, в этом интерес стенгазеты? Надо что-нибудь такое, чтоб посмотрел, и все, прилип к ней.
Электрик подошел к вывешенному в салоне соцобязательству.
— Во! Смотрите сюда. Федор! Корюшкин! — крикнул он радисту.— Подойди-ка. Гляди, как с прошлогоднего переписано.
Старков положил руку на плечо Карину и сказал:
— Ладно, ладно, ты не хорохорься. Об этом тоже надо, в управлении сказали. Да еще вот о «Двадцать седьмом».
— Что о «Двадцать седьмом»? — это уже спросил Корюшкин, предсудкома и редактор.
Старков достал из кармана список судов, занесенных на доску почета управления.
— Вот. «Двадцать седьмой» отличается чем-нибудь от нас? А план он дал выше? А простоев у
него меньше? А у нас шанс есть?
— Ну, «Двадцать седьмой»! — Карин даже развел руками.— Он же недавно из среднего ремонта.
Да у них даже бойлер новый стоит, а мы опять будем дуба давать зимой.
Старков выждал, пока электрик замолчит, и сказал:
— Все-таки у нас шанс есть? Вот и будем соревноваться. С «Двадцать седьмым», а не только сами с собой. И написать об этом надо.
— А бойлер? — сказал Карин.— Был бы новый бойлер, мы бы могли. Конечно б, могли, а чего? И бойлер надо—в соцобязательства капитану. А, Андрей Ильич?— Он взял из рук капитана список передовых судов и стал читать.
Газета неожиданно получилась интересной, смеялись все, кто читал, особенно над карикатурами со стихами.
— Ой-ой! Смотрите-ка, Шило! — Тетя Лина качала головой.— А это кто, господи! Никак я?.. Да неужели я такая? Ах, бесстыжие! — Она замахивалась поварешкой на всю редколлегию и обещала уморить голодом и редакторов и всех, кто смеется.
Сапов унес газету в управление. Мотористы сели играть в шахматы.
— Когда Эммануил Ласкер в последний раз приезжал в Москву…— опять начал Карин.
— Генка, смотри, под вилку…— сказал ему радист.
— Тю, ты еще? Сам не вижу?.. Когда Эммануил Ласкер… Ага-а, вон ты что… Ну, смотри сюда. Мы вот так, легкий шажок.
С Кариным Лобов играл впервые. После восьмидевяти ходов он понял, что думать нужно больше и что первые легкие жертвы были ни к чему. Пришлось заботиться о защите, но все же в конце концов электрик, поминая на каждом ходе чемпионов мира, сделал ему мат.
После пробной начали турнирную партию. Корюшкин вычерчивал таблицу, уговаривал капитана
включиться в судовой чемпионат. Старков не отказывался, не соглашался, но его вписали самым первым, что единственно вызвало его возражение.
— Ничего, ничего, Андрей Ильич,— говорил радист,— ниже третьего не опуститесь. Первое — как всегда, у меня, второе — у Карина.
Капитан улыбнулся и спросил:
— Ну-у? А Лашков?
Корюшкин пожал плечами.
— А Лобов? А помощник? — сказал капитан.
Шило, опустив подбородок на сложенные руки, следил за партией Лобова и Карина. Когда капитан спросил о Лобове, он повернулся, хихикнул:
— Тут песенка спетая…
— Бездна разума,— сказал Карин.— Неразработанные недра.
— Вон уже где твоя ферзя,— сказал Шило, вытянув подбородок.
Карин, не поворачивая головы, проговорил:
— Шило, ты из какой норы вылез? Не из-под обоев?
— Чего там норы, если уже всё, — сказал Шило.
— Ты катастрофически поумнел, — посмотрел на него электрик.
— Да,— сказал Шило.
Играющих обступили. Оставив свою партию, подошли Куртеев и Старков. Корюшкин оторвался от бумаги и, предупреждая реплики, поднял руку:
— Тихо-тихо! Без советов. Пусть доигрывают.
Лобов проиграл. Шило потер ладони, а Карин, поманив его пальцем, шепнул:
— А тебе никак? Не освоить? Все в козелка?
Шило отвернулся, как будто это было сказано не ему. Сели играть другие. Решили собрать деньги на призы за первое, второе места.
Лобов отошел к другому столу, сел, наблюдал, как радист старательно вписывает первое очко в еще не оформленную таблицу.
Из камбузного окошка выглянула Зойка, через минуту вошла в салон, села напротив Лобова и стала расставлять фигуры на свободной доске.
— Сыграем? — спросила она.
— В шахматы?!
— Нет, я в шахматы не умею, в шашки.
Лобов быстро расставил свои, сделал ход. Зойка, закусив нижнюю губу, исподлобья посматривала на Лобова, тихонько делала ходы и, огорчаясь, покачивала головой. Черные волосы ее выбивались из-под легкого платка, глаза смотрели легко, даже озорно.
Играла она слабо, просто удивительно слабо, и Лобов только забавлялся, подставляя ей и парные, и дамки.
— Проиграл Карину? — спросила Зойка.
— Ага,— ответил Лобов.
— Он, говорят, сильно играет.
— Лашков, говорят, сильнее.
Зойка подняла глаза, большие, выпуклые, внимательные, пожала плечами.
— У них всегда спор из-за этого был, особенно раньше,— сказала она.
Лобов слышал о неудачной попытке электрика стать между Зойкой и Пашковым, о том, что Карин до сих пор заходит в отсутствие тети Лины на камбуз и о чем-то подолгу говорит с Зойкой.
— Значит, спор?
Еще в школе, очень давно, тренировали взгляд, подолгу смотрели друг другу в глаза, не мигая, не отворачиваясь, пока не задрожат веки, не выступят слезы…
Лобов увидел подрагивающие Зойкины ресницы, острые, похолодевшие зрачки. Она смотрела долго, неподвижно…
— Я же говорю, раньше был,— сказала, наконец, она.
— А теперь, значит, ясно, кто сильнее?
— Теперь… теперь и ты вот…— Зойка снова закусила губу,— Ты ведь мог выиграть?
Она опять смотрела озорно, но несколько иначе, чем вначале, когда садилась играть. На лбу собрались морщинки, тонкое лицо придвинулось ближе.
Последнюю фразу она произнесла тихо, опустила посерьезневшее лицо и, прикасаясь мизинцем к шашке, повторила еще тише и твердо:
— Мог.
Лобов хотел сказать о Лашкове, но тот сам, вдруг распахнув дверь, появился в салоне и, ругаясь, начал рыться в аптечке.
— Какой сапог налил кислоты в шкиперской? — сказал, ни к кому не обращаясь, Лашков.
В салоне оставались мотористы, Куртеев, Корюшкин. Все они уставились на матроса.
— Какая кислота? Ты что?
— Кака-ая…— Лашков промыл руку и, громыхнув дверью, ушел.
Карин внимательно посмотрел на Шило и спросил:
— Ты?
Шило двинул плечом.
— Чего это я? Больно нужно мне!
Электрик повернулся к Лобову и сказал:
— Ведь налил, подл… Эх, Шило, Шило…
Зойка пододвинулась к Карину, заглянула ему в лицо и тихо спросила:
— Генка, а что такое? Что Шило?
— Да ничего такого, не бойся. Пролил, понимаешь, Шило кислоту в кладовке и не успел убрать, а Петя возьми да и сунься неаккуратно. Да ты не бойся, до свадьбы все заживет…
За два дня до этого в шкиперской, передвигая банки с краской, мотористы обнаружили под одной из них небольшой сверточек. В нем оказались деньги, порядочно денег. Позвали Куртеева, чтобы проверить его, попросили помочь разобраться в банках. Тот небрежно сдвинул банку, под которой обнаружили деньги, в сторону, отыскал нужную, открыл. Тогда и его посвятили в это дело. Ливадин развернул пакетик, быстро перебрал бумажки, как-то странно хмыкнул и, ни слова не говоря, выбрался из кладовой. Через минуту он вернулся со своим коричневым пиджаком в руках.
— Какой же гад, а? Вот, мои, костюмные… Вот тут лежали.— Куртеев вывернул боковой карман пиджака.— Генка, ты знаешь… Кто же это, а? Лобов здесь? — Боцман огляделся, встретился глазами с Лобовым и опять зашумел: — Какой же гад, а?
— Ты Димку не трогай, это он их нашел,— прогудел Карин, зачем-то приподнимая остальные банки.— И не бабы, конечно.
Шило предложил отключить в машине свет на шкиперскую, налить под банки кислоты или сделать что-нибудь такое еще, «чтобы сразу прищучить сволоту».
Но кислоту отставили, свет — да, решили отключить и проследить, кто его попросит, кто полезет в кладовку.
И вот теперь — нате. Если б Лашков был один, тут можно было бы что-то думать, но его, как выяснилось, взял с собой помощник. Они полезли в шкиперскую и, не сумев включить свет, вылезать не стали, решили обойтись спичками.
«Он, как пить дать он»,— уверял всех Шило, но все понимали, что теперь ничего доказать нельзя.
Подозрение, что это сделал Лашков, осталось, однако сам он и ухом не повел, когда ему сказали.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: «Сто тринадцатый», Литература | Оставить комментарий

«Сто тринадцатый» – 16

Карин, примостившись на банкете, по своим часам с секундной стрелкой засекает время, тренерским жестом подает Лобову знак, и тот под свист и щелканье скакалки из старого кабеля начинает разминку.
Скакалка кажется многим детской забавой, пустяком. Но когда после очередных трех минут подскоков Лобов, разводя и сводя плечи, прохаживается вдоль борта, видно, как тяжело вздымается его грудь, как слева, пониже соска, ударяет в ребра сердце и лоснятся покрывшиеся испариной плечи.
После скакалки — «ломание», как говорит Шило: общефизические упражнения, потом специальные — для рук, пресса, ног, шеи,— потом «бой с тенью» и груша-кранец.
Первое время всем было забавно смотреть, как Лобов в «бою с тенью», нанося удары воображаемому противнику, пронзал кулаками воздух, резко отскакивал и уклонялся, даже уходил в глухую защиту и снова, семеня, выбрасывал кулаки и снизу, и сбоку, и прямо.
Потом привыкли. Куртеев наблюдал за тренировкой спокойно. Шило недоумевал, к чему такое упорство и трата сил. А электрик принимал все это как должное, помогал привязывать кранец к буксирной дуге, сам изредка подпрыгивал на скакалке. Вообще-то со скакалкой прыгали многие, даже Зойка, но она по-своему, подсекая ноги назад.
— Молодой, начали! — Карин снова махнул рукой.
Лобов застучал по кранцу.
Из рубки спустился Сапов, понаблюдал немного за мотористами, вытащил из-под банкета ось и, держась за колесо рукой, несколько раз присел. Когда Лобов, тяжело дыша, отошел от кранца, Сапов подозвал его и спросил:
— Вахта с утра?
— Ага,— сказал Лобов.
— Сходишь в управление,— сказал помощник,— надо обменять белье. С Зойкой.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: «Сто тринадцатый», Литература | Оставить комментарий

«Сто тринадцатый» – 17

Комната Зойки узенькая и высокая, в старом доме.
— Ее бы положить на бок,— сказал Лобов, осмотревшись.
В коридоре слева и справа — еще двери, много дверей, и Зойкина последняя, рядом с огромной, с множеством плит кухней.
Комната аккуратненькая, и как-то чувствуется, что в ней давно никто не был. Кровать с верблюжьим желтым одеялом, диван, стол, на нем полиэтиленовая скатерть. Этажерка с книгами и вазой наверху.
Ваза слишком шикарна для комнатки, видно, подарок. Совершенно увядшие цветы обвисли во все стороны.
Зойка провела пальцами по столу, сдула с них пыль, сняла, поморщившись, вазу с этажерки.
— Фу, они уже…
Пока она ходила на кухню, Лобов, сдвинув узлы с чистым бельем в сторону, сел на диван и посмотрел по сторонам.
Окно ничуть не меньше двери, во всю стену, и на обе стороны — яркие занавески.
Он подошел к окну. Внизу, напротив через дорогу,— большие буквы: «Гастроном». В дверь и из двери — люди, люди.
Вернулась Зойка, поставила на стол сверкающую, наполненную водой вазу. Зойка посмотрела на Лобова и сказала:
— Дим, ты посиди. Вот можешь книжки посмотреть. Я сейчас приду.
— А ты куда? — спросил Лобов.
— Куда-куда… Ты сиди. А хочешь, пойдем со мной, сломишь немного веток с тополя в вазу. Так люблю!..
Пока Зойка стояла в очередях, Лобов снова перешел улицу и сорвал несколько мелких веток с нижних ветвей растущего на тротуаре тополя. Листья уже давно потеряли клейкость, на их верхней, более темной стороне осела пыль. Лобов подумал, что ветки стоило бы обмыть. Он посмотрел на двери «Гастронома». Зойка еще не появилась, и Лобов пошел к перекрестку. За ним, он знал, два квартала направо — и дорога на почтамт. На почту он уже решил не ходить, решил еще после последнего, тяжелого рейса. Потом почтамт, позже.
На углу стояли два киоска: один газетный, другой продовольственный. Лобов подошел к киоску «Союзпечать» и спросил газету «Советский спорт». Ее не оказалось, и Лобов купил «Комсомолку». Немного подумав, он купил в соседнем киоске-ларьке молдавского вина «Гратиешты»: знал, хорошее.
Зойка уже махала ему рукой, приподнимаясь на носки.
— Это что, вино? — кивнула она на сверток,— Ну вот, я тоже купила. А что, интересно?
Зойка развернула газету и расхохоталась. На лестнице она схватила Лобова за пальцы, часто застучав каблуками по ступенькам, потащила его вверх.
Быстро и ловко Зойка приготовила стол. Она то и дело выходила на кухню, шуршала своим полосатым клеенчатым фартуком, постоянно задевала сидящего на диване Лобова то юбкой, то коленом, извинялась: «Ой, ну что я…», «Ну вот, опять…»
Потом она показала на стул,
— А ты пересядь.
Наконец, она сняла фартук, одернула кофточку и остановилась около Лобова.
— Ну вот, только у меня нет открывалки,— сказала она.— Как-нибудь так придется.
Лобов подошел к столу и увидел, что рядом с его «Гратиешты» стоит точно такая же бутылка.
Зойка засмеялась и сказала;
— У нас, выходит, одинаковый вкус. Это хорошо.
— Хорошо? — спросил Лобов.
— Да. Вообще хорошо, когда у людей общее, им легче быть вместе.
— Как это легче быть?
— Ну как. Вот иногда хочется быть вместе, а тяжело, вместе тяжело. А когда остаешься один — тянет к другому. Непонятно?
— Да нет, понятно,— сказал Лобов.
Наливая вино в рюмки, он смотрел на Зойку. Она бесшабашно махала рукой: «Дава-ай!..»
Вино и вправду было вкусным. Через некоторое время узкая, высокая комната уже казалась Лобову давно знакомой, Зойка — красивая, улыбающаяся, безо всяких девчачьих ужимок — более близкой, чем обычно. Она действительно была красивой, и Лобов все больше осознавал это.
Лобов узнал, что здесь, в этой комнате, часто и подолгу живет Зойкина мать, но сейчас она уехала к брату в Калининград. Что в выходные дни Зойка приводит здесь все в порядок, иногда — «А, черт с ними…» — моет длинный коридор, платит за квартиру, ходит к тетке и подругам, в кино и на танцы.
«Куда чаще? Смотря какое настроение». На судно пошла сама не знает почему. Пришел комсорг из управления в кулинарную школу, где она училась, расписал жизнь на судах. «О-ё-ёй!» — И она пошла и вот застряла на «Сто тринадцатом», привыкла к нему, хотя и состоит в штате буфетчицей.
И Лобов рассказывал. О своем городе, старом, русском, далеком от моря и всего морского. О матери, двух своих сестренках и больше всего о школе и ребятах.
Зойка, подперев ладошками подбородок, распахнутыми глазами смотрела на него, кивала или качала головой, когда Лобов обращал на нее взгляд, требующий участия, и, отвлекаясь от рассказа, с грустью думала, что у парней все не так, все лучше, вот даже дружба особая, честная.
В дверь постучали. Зойка, прикрыв глаза, вздохнула и встала. В щель двери просунулась голова улыбающейся молодой женщины.
— А-а-а, прибыли! Вижу, чайник твой на кухне последний пар выпускает — значит, дома хозяйка.
Здравствуй! Тебе письмо у меня,— сказала женщина.
Она вошла, сняла шляпку, взбила волосы, посмотрела внимательно на Лобова и мельком — на стол, Зойка обтянула кофточку.
— Катя, садись с нами. Познакомься.
Лобов пожал холодную, цепкую руку.
— Нет-нет, спасибо, мне еще за Сережкой идти,— сказала женщина и под руку увела Зойку.
Зойка вернулась с чайником и проигрывателем, сунула чайник под стол, проигрыватель поставила на широкий подоконник. Потом, улыбаясь, подошла к столу, взялась за пустую рюмку.
«Человек идет и улыбается…» — неслось от окна, звенело, заполняло всю комнату сухим, убеждающим голосом.
«Идет вот, идет и улыбается, и хорошо ему! А вы можете и не верить, это и не требуется. Человек идет и улыбается! Улыбается! Улыбается!.. Хорошо-о-о! Хо-ро-шо-о-о!..» — слышал Лобов в громком голосе певицы.
— Давай еще выпьем? — сказала Зойка.
Когда Лобов налил, она спросила:
— За что?
Лобов пожал плечами.
Зойка усмехнулась, тряхнула головой.
— Идем танцевать? Тут все можно танцевать, кроме вальса,— сказала она.
Зойка и так была высокой, а на каблуках, чтобы взглянуть на Лобова, ей почти не нужно было поднимать голову и отводить лицо.
Они танцевали молча. Зойка рассматривала Лобова. Ее немного выпуклые, с золотыми искорками глаза были у самой его щеки. Когда глаза Лобова встречались с ними, Зойка не моргала, не отворачивалась, а смотрела еще пристальнее.
— Скажи мне что-нибудь,— сказала Зойка.
— Что?
— Что хочешь, только хорошее.
— Ты хорошо танцуешь,— сказал Лобов.
— Господи! — Зойка уткнулась губами ему в плечо, и Лобов ощутил через рубашку их тепло и дыхание Зойки. Она отвела лицо.
— Еще что-нибудь скажи.
— Я не знаю,— сказал Лобов.— Я очень хорошо думаю сейчас о тебе, и мне с тобой, как ты говорила об этом, легко и хорошо. Как будто мы с тобой и приехали в этот город вместе, и будто бы все, что ты мне о себе рассказала, я знал давно. Правда. Я об этом думаю сейчас.
Зойка вздохнула.
— Я не то говорю? — спросил Лобов.
— Нет, нет, я просто так. Я сама не знаю. Но ведь могут люди говорить друг другу хорошее.
Чтобы просто так, бескорыстно. И не требовать за это платы и не считать, что они чем-то жертву. Они уже не танцевали, а стояли у стола, и Зойка покусывала губы, и морщила лоб, и сметала машинально со стола невидимые крошки.
— Так и должно быть,— сказал Лобов.
— Как?
— А вот как ты говоришь.
— Да, да, так. Но это не так. Или не всегда так.
Зойка выключила работающий вхолостую проигрыватель, сдвинула пальцами набок волосы и, не убирая руку от виска, спросила:
— Тебе сколько лет?
— Восемнадцать.
— Господи!.. А мне больше. Немного…
Они помолчали. Потом Зойка повернулась на каблуках, откинула обеими руками в стороны волосы — длинные, темные, они так и рассыпались веером между пальцев — и повторила:
— Господи, чего это нет музыки, и вина нет, и заупокой какой-то? Давай вина и давай танцевать.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: «Сто тринадцатый», Литература | Оставить комментарий