Отец и сын

Молодежь на рубежах 10-й пятилетки
Борис Каченовский

Сын Петра Павловича Карзанова, Геннадий, женился рано, как и отец,— только армию
отслужил, только на завод вернулся, и подали они с Валентиной заявление в загс. Петр Павлович с женою и младшими переехал после свадьбы в крупнопанельный дом на песчаном пустыре, получив от завода четырехкомнатную квартиру, а молодые остались в дедовской, в зеленом Почтовом переулке. Так что на работу Карзанов и его сын выходили порознь. Перед проходными их путь пересекался, и дальше шли они к мартеновскому цеху рядом.
Смотреть со стороны, так их за отца и сына вряд ли посчитаешь. Приятели скорее. Старшему — чуть за сорок, младшему — двадцать с небольшим. Но дело не в одном лишь возрасте…
То, что Петр Павлович Карзанов стал сталеваром, дело случая. Привезли их, группу деревенских ребятишек, в голодном сорок седьмом в ФЗУ «Стальзавода». Построили у барака, и пошел вдоль ряда мастер, вглядываясь в лица и прикидывая на глазок, кто из ребят покрепче будет.
— Захаров, Мотылев, Карпеко, Карзанов…— группа сталеваров! — зачитали по списку. Карзанову послышалось: «группа столяров»,— и он обрадовался. Столяры в ту пору, после войны,— самый необходимый народ были… А что такое работать сталеваром, Петр ни малейшего понятия не имел. И, тем не менее, стал сталеваром сразу, с ходу, что называется. Может быть, его единственного за всю историю Бежицкого сталелитейного восемнадцати лет от роду поставили бригадиром к мартену. Всего пять месяцев в подручных ходил! Ни до того, ни после таких молодых сталеваров не было. По крайней мере, такого случая на заводе не припомнят. Так что же такого нашли в нем первые его учителя-сталевары? Наверное, увидели в парне упорство, настойчивость, умение уважать свое дело и самого себя. Такой человек не будет хитрить с печью, играть в кошки-мышки с работой. Петр Карзанов рос в семье, где детей было десятеро, и никогда ни от какого дела не бегал. Не ушел он и со «Стальзавода», хотя многие, кого вместе с ним из деревень в ФЗУ привезли, потихоньку разбежались, не прижились у мартенов.
Это об отце. А вот история сына.
То, что сын Петра Павловича еще со школьных лет рвался в подручные сталевара, я знал давно. Но знал также и другое: в семье не одобряли такого рвения. Хотели, чтоб Геннадий учился в институте, стал инженером. Сын же, хотя и неплохо успевал по всем предметам, поступать в институт не собирался. Однако и мать за свое держалась крепко: «Хватит того, что мы с отцом у мартенов жаримся».
Лидия Семеновна — лаборант экспресс-лаборатории, и на ее долю тоже высокой температуры достается с избытком. Спорили, спорили они, но, в конце концов, решили: поступает сын токарем в арматурный цех того же «Стальзавода»… А потом — армия. «После армии,— надеялась мать,— узнает, почем жизнь достается, да и подаст документы в вуз». Однако сын после армии пошел к мартену. «Ты не возьмешь,— сказал отцу,— устроюсь на другой завод. Но сталеваром все равно буду».
Это событие — приход сына в мартеновский — почти совпадало по времени с другим моментом в жизни Петра Павловича: присвоением ему звания Героя Социалистического Труда. Событием радостным, значительным, торжественным. Но и сложным. Дело в том, что Бежицкий сталелитейный завод — это не Магнитка и не Череповец, не Липецкий металлургический и не днепровские гиганты, известные всей стране. Здесь, в Бежицах, и печи небольшие и задачи, стоящие перед заводом, поскромнее.
«Там, на гигантах, металлурги — богатыри, чародеи!.. А мы что — обыкновенные рабочие»,— так рассуждали многие сталевары, формовщики, литейщики Бежицкого «Стальзавода».
И хотя в своем кругу они признавали Петра Карзанова первым, но это в своем кругу. Когда же официально, на весь Советский Союз провозглашены были выдающиеся заслуги Петра, некоторых это как бы озадачило. Был Петр в их глазах в общем то, как все. Ведь многие дают сталь сверх плана. Многие и премии получают. Многие имеют ордена и медали. А тут вдруг одного как бы над всеми вознесли, на всю Россию прославили!.. Удивительно!
Нужно сказать, Петр Павлович спокойно и трезво отнесся к своему новому положению. Сперва с удовольствием, а потом терпеливо позировал он фотографам и кинооператорам. Ходил на выступления в школы и во дворцы культуры, хотя публично выступать для него — легче плавку лишнюю выдать. Заседал на сессиях горсовета. Забот и хлопот у него прибавилось. И хотя это не мешало ему работать на заводе по-прежнему мастерски, стали Петра Павловича некоторые сталевары обходить. Но в этом-то и заключалась самая главная победа Карзанова. Его
товарищи как бы «рванулись» за ним. На его, карзановском, примере убедились: не надо искать богатырей и кудесников за тридевять земель — героем можно стать здесь, на скромном бежицком «Стальзаводе».
На рабочей биографии Геннадия вся эта история отразилась довольно странным образом. Хотя уже почти год список передовиков социалистического соревнования сталеваров завода начинался с Геннадия Карзанова и его комсомольско-молодежная бригада больше всех выплавила сверхплановой высококачественной стали, успехи Геннадия многие пытались объяснить славой и авторитетом отца. Понять скептиков можно было. Ведь Геннадий — самый молодой сталевар: и по возрасту и по опыту работы. Всего-то и пробыл в подручных около года, в то время как другие ходят десятилетиями… Добивался объяснения сего «чуда» и я.
— Геннадий Карзанов? — переспросил меня один из мастеров другой смены, не «карзановской»,— Геннадий Карзанов — это заслуга старшего мастера… Вот отец у Гены — тот да. Сталевар с большой буквы А сам Гена… На ком лучше всего показать свое умение и организаторские способности старшему мастеру? На молодом сталеваре. Ведь старые — те и сами по себе зубры. А молодой передовик… В общем, ясно: первое место Геннадия — это отличная работа Игоря Николаевича Артюшина.
Я спорить не стал. В чем-то собеседник прав. Но все же я спросил:
— У вас в смене тоже есть молодой сталевар. И вы неплохой мастер, ваша смена второе место по цеху держит. Так почему же вы не обеспечили первое место среди бригад своему молодому бригадиру?.. Или хотя бы второе, третье?..
Мастер смутился…
— Сталеваром Геннадия отец сделал,— говорили почти в один голос бригадиры других мартеновских печей.— Он у отца был подручным. Потом отец передал его Григорию Лапочкину, опытному сталевару. А когда сына самого поставили к печи, отец откомандировал ему на время своего первого подручного Николая Царькова.
— Геннадий Карзанов — очень скромный, старательный и памятливый юноша. Он присматривается ко всем сталеварам, запоминает приемы их работы. А в нужный момент, словно электронная машина, моментально выбирает из своей памяти лучший в конкретных обстоятельствах вариант действий… Знаете, у нас особого творчества не требуется. Нам важнее точное знание инструкций и их железное соблюдение.
Так мне объяснил «чудо» Геннадия Карзанова немолодой инженер, занимающий одну из руководящих должностей. Признаться, мне пришлись не по душе подобные объяснения.
Все-таки, где бы и кем человек ни работал, действует он иначе, чем ЭВМ. Да и не очень убедительно.
Ближе всех к истине, на мой взгляд, показались слова старшего мастера Артюшина, который перво-наперво отверг приписываемые ему исключительные заслуги в успехах Карзанова-младшего, а потом просто сказал:
— Бывает у людей талант к чему-нибудь?.. Вот у Геннадия и есть талант.
Вспомнились слова Короленко о том, что талант — это накапливаемые от поколения к поколению способности к какому-либо роду занятий, однажды со всей силой и яркостью проявляющиеся в одном конкретном человеке — наследнике целого ряда способных людей.
У Геннадия Карзанова не только отец сталевар. По материнской линии у него вся родня — и дед, и прадед, и дядья, и братья двоюродные, — все к горячему металлу имели или имеют касательство. Может, и прав Артюшин: талант?!
В тот день, когда произошла авария, Карзановы, встретившись у проходной, не спеша направились к своему цеху. Не спеша, ибо всегда приходили загодя. Поднялись на третий этаж, переоделись в бытовке.
Петр Павлович любил посидеть, натянув на себя толстую суконную робу и туго зашнуровав ботинки, перекинуться в тишине словцом-другим с приятелями-сталеварами, порасспросить, какая шихта на подходе, как работалось в ночную. Потом он отопьет из чайника кипяченой воды, мимоходом глянет на себя в зеркало, и пойдут Карзановы из бытовки по длинному железному мостику над грохочущими, пыхтящими, сверкающими, чадящими литейными и обрубными пролетами к своим печам. У них и мартены рядом: № 1 и № 2.
Стрелка часов едва коснулась восьмерки, когда Петр Павлович и Геннадий заступили на смену. И все шло своим отлаженным порядком, к которому они привыкли, в который, можно сказать, уверовали и которому истово поклонялись.
Сталевар, от которого Петр Павлович принял печь, успел сварить и выпустить свою плавку. Цех до самых закопченных углов осветился заревом от льющейся в ковш стали. Это как гигантский салют, пятиминутный праздник, всегда волнующий,— трудно быть равнодушным в такой момент. Однако Петр Павлович чужую сталь не пошел смотреть. Он поспешил заправить печь, чтобы заровнять, сгладить на стенах и подине все трещинки, ямочки, выбоины, чтобы была ванна печи, как ванна, а не как разбитое корыто.
Времени на заправку дается немного — двадцать минут. Но Петр Карзанов стремится хоть пять минут да сэкономить.
Тут не так важна сама экономия, хотя сталевару, как говорится, и пять минут дай сюда! Важно не упустить тепло из печи после выпуска стали.
Упустишь тепло — на расплаве металла скажется: тогда из-за этих пяти минут и полчаса и целый час потерять можешь. Заправка печи у Карзанова-старшего прошла, как всегда: четко, без лишнего гомона и суматохи. Подручные понимают бригадира без слов — по движению руки, по взгляду — и действуют без подсказки.
Все нормально обстояло и у Геннадия. Младший Карзанов принял печь с уже расплавленным металлом. Нужно было дотянуть, как говорят сталевары, довести металл, как доводят повара почти готовый суп. Пробуют на вкус: то ль сольцы добавить, то ли перчику или лучку свежеподжаренного? Так и здесь. Беспрерывно берутся пробы — отправляются в экспресс-лабораторию. Замеряется температура. Тут, сталевар, гляди в оба! Ответственный момент!
Подошел Петр Павлович к сыну, постоял молча, поглядел через глазок в заслонке на мелко булькающую сталь, осмотрел пробу, испытанную на излом. Ничего не сказал. Он всегда так, правило у него выработалось: если даже видит, что сын ошибается, не вмешивается. Во-первых, поправлять сталевара — дело сменного или старшего мастера. Во-вторых, сын—такой же бригадир, как и отец, а значит, полновластный хозяин у своей печи. Но, главное, Петр Павлович, даже когда сын его еще ребенком был, никогда не понукал его, не прикрикивал, не одергивал:
дескать, делай, как я говорю, а не как сам надумал. Чтобы не сбивать с толку. Не лишать драгоценного чувства уверенности в себе… Закончи дело — тогда, что ж, и обсудить и проанализировать можно во всех подробностях.
А когда человек работает, не гуди под руку, не мешайся.
Побыл Петр Павлович у мартена № 2, перемолвился со старшим мастером, старинным товарищем своим Игорем Николаевичем Артюшиным, и пошел к своей печи.
И пока Геннадий готовился к выпуску металла, Петр Павлович подгонял крановщика, стремясь ускорить завалку. Здесь есть резерв во времени, можно кое-что сэкономить. Карзанов-старший, разумеется, в таком случае не упустит своего. Да и как упускать! Если станешь миндальничать и себе и другим слабину прощать, тогда не то что сверхплановой стали не дашь, да и в норму едва ли уложишься. А Карзанов по полторы тысячи тонн в год давал сверх плана.
Карзанов-младший уже в отсутствие отца выдал свою плавку. Тут же, чтоб не упустить тепла, начал заправку печи.
В это время ему сказали, что на отцовском мартене случилась авария. Да, случилась авария. Ничего страшного не произошло, хотя последствия ЧП могли быть катастрофическими. Мог обрушиться свод печи или, того хуже, взрыв 60-тонкого мартена… Петр Павлович в постоянном гуле, реве печи, в ее зеленом рваном пламени, бьющем через заслонки, в ее густом рабочем дыхании вдруг уловил, почувствовал, кончиками нервов ощутил что-то необычное. Заглянул через глазки и пытливо, метр за метром исследуя мартен, вскоре заметил, что в багровое зарево металла хлещет вода. Как выяснилось позже, из-за перебоя в подаче промышленной воды перегорели водоохлаждаемые трубы одного из защитных экранов передней линии печи… Петр Карзанов немедленно приказал перекрыть воду, прекратить загрузку шихты, до минимума сбавил подачу топлива.
К мартену тут же прибыла поднятая по тревоге ремонтная бригада. Решено было производить горячий ремонт печи.
По инструкции сталевар и его бригада должны здесь отступить на второй план. Бригада Карзанова осталась с ремонтниками, и через пять с половиной часов мартен был снова в деле.
Вот так, ничего страшного вроде и не произошло.
Сталевар, принявший смену от Петра Карзанова, только-только погрел печь лишний часок. Петр Павлович в чрезвычайных обстоятельствах оказался, как и всегда, на высоте. И сын в этой ситуации открылся для многих в цехе сильной, мастерской стороной, серьезно поколебал скептиков: мол, еще зелен, купается в лучах отцовской славы…
Ведь что получилось. По графику Карзанов-старший должен был выпустить плавку к 16 часам. И вот мартен № 1 выбывает из строя. Что следует за этим? Простой нескольких цехов, которые рассчитывали на 60 тонн карзановской стали. Это — дело нешуточное. Разумеется, тут же все бригады взяли на себя дополнительную долю выплавки металла, запланированного на смену. А Геннадий переплюнул всех, решил сварить свою плавку не за восемь часов, а чуть ли не вдвое быстрее нормы — за пять с половиной.
Есть отличные, буквально незаменимые первые подручные сталевара — все знающие, все понимающие, но так за всю жизнь и не рискнувшие сварить самостоятельно ни единой плавки. Бывают и сталевары, которые не могут решиться вести скоростную плавку. Геннадий решился.
Карзанов-младший подошел к своей задаче творчески и решил ее талантливо. Обычно для ускорения расплава шихты в ней увеличивают дозу чугуна, а порцию металлолома соответственно сокращают. Но этот более легкий путь мстит за себя: потом требуется больше времени для выгорания углерода. Да и сам чугун стоит вдвое дороже, нежели металлолом. И специальные добавки — особенно ферромарганец — весьма дороги, а чем больше чугуна, тем больше и добавок… Геннадий применил послойную загрузку печи: слой лома, слой чугуна. Работал на максимальном режиме. При этом была опасность сжечь насадки, через которые выпускаются отходящие газы. А насадки — это «легкие печи», подзапалишь их — и печь сядет, не сможет «дышать». Однако можно, давая максимум топлива, производить частую искусственную перекантовку газа, подавать его с разных сторон… Словом, сократил Геннадий и время расплава и затраты на дорогостоящие материалы.
Впрочем, я невелик специалист, нет у меня задачи во всех подробностях описывать плавку. Я говорю о молодом человеке, превосходно и совершенно самостоятельно решившем трудную задачу. Именно самостоятельно — вот что очень важно, если иметь в виду разговоры о том, будто Карзанов-младший — всего лишь старательный и способный исполнитель, руководимый и направляемый в каждом его шаге отцом, великолепным мастером… Так вот, в тот день, в день аварии на мартене № 1, не только Петр Павлович, но и мастера, и заместители, и начальник цеха — все специалисты были заняты срочным и сложным горячим ремонтом печи, Разумеется, Карзанов-младший не был предоставлен сам себе, контроль за ним был. Но ни о какой опеке не могло быть и речи…
Конечно, младший Карзанов не обладает пока отцовской закалкой, он мягче, ранимее, тоньше. Но кто сказал, что эти черты характера — недостаток? И так ли уж редко они проявляются как достоинство? Жизнь не повторяется от отца к сыну, да и не может повториться. Жизнь расширяет, обогащает и профессиональные и человеческие достоинства каждого из них.

Журнал «Юность» № 9 сентябрь 1976 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Промышленность | Оставить комментарий

Тропа на Уренгой

Марк Григорьев

Мне повезло. Попасть на укладку первого километра новой железной дороги не часто случается. Да что километр. Такой участок уже напоминает всамделишный железнодорожный путь, уходящий куда-то за линию горизонта. Незабываем же тот момент, когда путеукладчик выдвинул первое двадцатипятиметровое звено пришитых к шпалам рельсов, покачал это звенышко где-то в вышине, отчего полотно расчертилось тенями шпал, неправдоподобно узенькими их проекциями, а затем — «Майнуй, майнуй!» — медленно ползли опускаемые краном первые метры будущей железной дороги.
— Майнуй! — кричит бригадир, придерживая звено, а глазом нацелившись на вешку.
Его голос срывается на хрип, а в кабине путеукладчика все равно ничего не слышно. Мало того, что дизель тарахтит, так народу еще как на массовом гулянье. Гомонят, щелкают затворами фотоаппаратов, оркестр грохочет, и, перекрывая все эти звуки, орет бородатый кинооператор: «Вируй, вируй!» и бригадир, подчиняясь оператору,— исторический момент должен быть запечатлен кинохроникой — поворачивает руки ладонями вверх, показывая «подъем». Потом ладонями вниз — «опускай». И вот, наконец, звено на земле. Быстро-быстро накладываются стяжки, металлические полосы, которыми связан рельс предыдущий с последующим. Теперь быстро-быстро вставить болты в отверстия. Болты не лезут. «Раз, два — взяли! Еще взяли!» Ломиками подвинули немного рельс — вошли болты. «Отходи!» И медленно, словно переваливаясь с боку на бок, поехал путеукладчик по первому звену новой дороги Сургут—Уренгой, к самому Полярному кругу. Туда, где река Пур впадает в Тазовскую губу. Тазовская губа — часть Обской, за Обской губой Карское море, а там — Северный Ледовитый океан.
В тот весенний день уложили только километр. Дальше земляное полотно обрывалось, в тайгу уходила лишь просека. Путеукладчик вернулся на разъезд Ульт-Ягун, будет отдыхать до тех пор, пока таежные десанты обустроят поселки вдоль линии будущей трассы, в поселках появятся вальщики леса, гидромониторщики, шоферы, бульдозеристы, и прочие, и прочие. Тогда ниточка просеки вытянется к Северу почти на шестьсот километров, намоют песчаные горы, насыпят земляное полотно — тут снова путеукладчик выползет на свою работу. И будет все это и год, и два, и пять, потому что скоро сказка сказывается… Потому что надо преодолеть болота, и тайгу, и лесотундру и добраться до самой тундры, а там — никого и ничего, ни кола и ни двора, минус пятьдесят зимой и мошка летом. Но дорога не для красоты строится: под этой землей, под болотами и соснами — нефть, нефть, нефть. А там, где кончается «нефтяная бочка», разбурены скважины огромных запасов природного газа. Вот почему в решениях XXV съезда КПСС записано: «…Начать строительство железной дороги Сургут — Уренгой».
Дорога началась, дорога будет. Только вот как будет, какой ценой?
В одноэтажной бревенчатой гостинице, «заежке», как ее именуют дорожные строители, в Сургуте моим соседом по комнате оказался коренной москвич. Инженер-строитель, выпускник МИИТа, он много лет проработал в столичных управлениях и трестах. Теперь вот решил попробовать себя в настоящем, или, как он выразился, мужском, строительном деле. За три дня нашего соседства — первые три его северных дня — я все время выслушивал сравнения: как «у нас» — он имел в виду столицу — и как здесь.
«Да, такой грязищи я еще не видывал!» — сообщил он в первый вечер, вымывая сапоги под краном. «Да, докторской колбасой тут и не пахнет!»— поведал он на следующий день. В третий вечер он принес «Известия». «Вот смотри, только что поступила в киоск. Позавчерашняя». А когда мы прощались, инженер попросил меня записать московский телефон: «Прилетишь, позвони жене. Скажи, пусть не волнуется, устроился, мол, нормально. Колбасы, Правда, докторской нет, московского вечернего выпуска «Известий» — тоже, но живут же люди. Понял? Скажешь: все нормально. Ну, кое-какие издержки, конечно, имеются. Но ведь Север, Сибирь, новостройка…»
В последних словах экс-москвича послышались ноты такой уверенности в обязательности издержек, что мне стало не по себе. Ограниченный ассортимент продуктов в магазинах, опаздывающие газеты, грязь и топь, отсутствие теплых туалетов — все это в районах освоения молодежь готова перетерпеть. Но плохо, когда относятся к такому положению вещей как к данности, неизбывному, раз и навсегда установившемуся порядку. Смиряются, подчиняясь обстоятельствам, а через месяц, через год покидают стройку навсегда. Потому что человек способен вынести огромные физические перегрузки, отсутствие комфорта, неустроенность, книжный голод, температурные перепады, разлуку с близкими. Невыносима мысль: так будет всегда, ничего изменить нельзя. Вот когда перед глазами, как мигающий сигнал пожарной машины, вертится лишь одно тревожное слово: «Бежать!»
В Нижневартовске я купил городскую газету «Ленинское знамя». Половина четвертой полосы отдана под объявления: «Приглашаются на работу», «Требуются», «Срочно требуются». Механики-теплотехники, слесари, станочники, бетонщики, водители, автокрановщики, сварщики, рабочие на пилораму, акушерки, медицинские сестры, санитарки. В Сургуте та же самая история: требуются шоферы (первого, второго, третьего классов), стропальщики, крановщики на портальные краны, электрики, кладовщики, разнорабочие…
Казалось бы, ничего удивительного. Города и поселки растут, разбуриваются новые скважины, строятся предприятия по переработке нефти и газа, расширяются штаты сферы обслуживания. Естественно, стремительно возрастает потребность в новых кадрах. Но в том-то и дело, что новые кадры требуются большей частью не на вновь вводимые штатные должности, а на замену ушедших, тех самых, для кого уже зажглось красное табло: «Бежать!»
В управлении строительства «Тюменстройпуть» я выписал сведения о движении рабочих кадров в строительно-монтажных поездах (СМП) за четыре месяца 1976 года. В СМП-198, например, за это время принято на работу 54 человека, выбыло 47. В СМП-237 принято 01, выбыло 79, в СМП-241 принято 40, выбыло 67! Всего по управлению принято 1076, выбыло 860 человек. Довольно безрадостный итог, хотя, конечно, в число выбывших попали ушедшие естественным, так сказать, порядком: пошли служить в армию, поступили учиться в очные вузы, вышли на пенсию. Ну, допустим, покинувших стройку по уважительным, если можно так выразиться, причинам наберется три с половиной сотни. Остальные пятьсот выбывших на тысячу принятых — это и есть «издержки освоения новых районов». Многовато, не правда ли?! Экономически убыточно. И, главное, это пятьсот несостоявшихся человеческих судеб, утраченных надежд, рухнувших планов. Вот почему меня не очень увлекали бравурные марши и восклицательные знаки транспарантов там, на Ульт-Ягуне, на укладке первого километра. Да, дорога будет. Но какой ценой?
Через три дня после торжеств мне вновь довелось попасть в Ульт-Ягун. В комсомольско-молодежной бригаде Виктора Молозина, которая вела укладку первого километра уренгойской трассы, началась обычная, будничная смена. Защитные каски, выданные по случаю исторического события, лежали под вагоном-домиком, временным обиталищем бригады. Работать в этих новеньких касках и несподручно и смешновато. Молозин водил меня по участку, показывал свое хозяйство. Двое парней, занятые на сшивке, махали нам руками, подзывая.
— Сфотографируйте нас,— попросил бородатый.— Мы тезки, обоих зовут Володями. Еще у меня есть приз «Юности» за победу на лыжных соревнованиях…
— Зачем сфотографировать? — спросил я, неуверенно доставая из кармана аппарат.
— Как это зачем! — Бородатый Володя отложил кувалду.— Для истории, для примера, для обмена передовым опытом. Для чего к нам корреспонденты ездят? Напечатаете снимок и подпишите: «Передовик производства Владимир Пахомов с одного удара забивает костыль. Равняйтесь на правофлангового…» — Ну, понесло душу в рай,— сказал Молозин.— Кончай дурака валять.
— Ладно.— Володя вновь взялся за кувалду.— Это я так, находит иногда. Извиняйте,— повернулся он в мою сторону,— лично против вас я ничего не имею. Только обидно: ездят, фотографируют, пишут.
А что пишут? «Бригада путейцев Виктора Молозина в труднейших условиях ежедневно перекрывает сменные задания…» Труднейшие условия! Мороз, болота, мошка — условия не курортные. Но мы и не жалуемся. Кому жаловаться — богу? Тут уж ничего не изменишь: места такие. А вот коттеджами заменить эти проклятые вагоны можно. Это дело людское, выполнимое. Чтоб можно было на нормальной кровати поспать. А то на вагонных полках, как вечные пассажиры
До обеда молозинцы забалластировали шестьсот метров пути. Перегоняли шпалы, выправляли и рихтовали путь. Недаром в управлении «Тюменстройпуть» говорят: с одной бригадой Молозина не всякий СМП может потягаться. После обеда только сели покурить — прилетел вертолет. Высокая женщина в меховой шапке, в куртке чертовой кожи и красных тренировочных брюках, сойдя по трапу, прямиком зашагала к жилым вагонам.
— Санэпидемстанция пожаловала,— вздохнул Молозин. — Теперь держись…
— Пошла шмон наводить,— заметил кто-то из ребят,— сейчас портянки полетят.
Портянки не полетели, но через несколько минут грозная инспектриса выглянула из вагона-кухни.
Из-за ее спины видны были виноватые лица поварих.
— Молозин! Завтра же закрою котлопункт: ни ножей, ни досок для разделки продуктов. Безобразие!
Я думал, что бригадир начнет отнекиваться, ссылаться на занятость, напряженный план: руки, мол, не доходят, но на днях обязательно сделаем… Однако Молозин тут же скомандовал:
— Сергей! Бери пилу, топор, рубанок — быстро готовь разделочные доски.
— Ящик для пищевых отбросов не на месте да и сделан неправильно,— продолжала перечислять инспектриса, загибая пальцы.
— Завтра же переделаем,— заверил бригадир.— Да что завтра — сегодня, сейчас! Сергей! Кончишь с досками, займись ящиком…
Женщину несколько озадачила такая резвость. Видно, ей хотелось поспорить, прочесть мимоходом небольшую лекцию по санитарии и гигиене.
— А портянки и сапоги, если на кухне еще раз увижу — пожгу,— выпустила она последний заряд,— нашли место где сушить. Не первый год работаете…
— Вот именно, не первый,— разозлился Виктор Молозин.— А где прикажете сапоги сушить, в нашей спальне? Там и так дух такой — хоть топор вешай, Я с этим вагоном который год еду, никак до кровати не доеду…
Он посмотрел на женщину, удивленную его вспышкой, и махнул рукой.
— Ладно, вы тут ничем не поможете. Езжайте, все сделаем, больше замечаний не будет.— И уже мне: — Завтра же буду писать бумагу в управление. Пусть дают коттеджи. Володька-то, тот, бородатый, прав — надоели вагонные полки. У нас почти все ребята в институтах, в техникумах. Много ли на вагонной лавке назанимаешься?!
К нам подошел маленький, сухонький Петр Чернушенко. Ветеран бригады, правая рука Виктора.
И еще Чернушенко — добровольный летописец бригадных дел. Из месяца в месяц, из года в год посылает он свои заметки в многотиражную газету «Строитель». Бесхитростно, нельзя сказать, чтоб безукоризненным слогом, описывает Чернушенко большие и малые события в бригаде: штурм Ингаира и нудные ремонтные работы на Юнг-Яхе, праздник «серебряного костыля» и прием члена бригады в партию. Если вырезать газетные заметки рабкора, то получится толстенькая книжечка — биография бригады Молозина. Петр Чернушенко также свято верит в силу печатного слова, в «молнии» и «острые сигналы».
— Васильич,— обратился он к Молозину, услышав последние слова бригадира,— может, нам заметку написать? Так, мол, и так, страдаем и устали в вагонах. Хотим иметь койки по причине большого количества студентов…
— И заметку, Петя, напишем, сидеть и ждать, пока нам эти коттеджи принесут на тарелочке, не будем. Понимаешь,— продолжал Виктор, снова обращаясь ко мне,— ребята в бригаде очень хорошие.
Вот наш комсорг Володя Ивченко — парень что надо. Я ему мастером переоформиться предлагал — не хочет. Остался рабочим, из бригады клещами не вытянешь. У нас так: кто год проработал, не уйдет, пока сама дорога не кончится. Но времена меняются. Бывало, пошабашим, забрались на лавки прямо в сапогах, лежим, плюем в потолок. Ну, в карты играем, домино гремит. Для такого дела что вагон, что салон — все едино. А теперь чуть ли не каждый — студент. Книжек понатащили, курсовые надо делать, контрольные. Тут и стол нужен и свет хороший — другие условия, короче говоря. Я по себе чувствую, а молодым ребятам и подавно муторно…
«Начать строительство железной дороги Сургут — Уренгой…» Это строка партийного документа. Дорога началась, дорога будет. В словах Молозина, рабочих его бригады я почувствовал дух съездовских решений. Можно выполнять свое дело, хорошо выполнять, даже отлично, но при этом не видеть соседа слева, соседа справа, не заглядывать вперед, не интересоваться положением дел на всем объекте целиком. «Не нашего ума дело», «начальству видней, ему за это деньги платят», «а мы, если надо, в доску расшибемся, костьми ляжем» — вот поговорки рабочего — надо сказать, добросовестного и исполнительного — немолозинской закалки. Но цена дороги — это не просто столько-то миллионов рублей для удобного, всепогодного, дешевого транспортного пути к нефтяным и газовым запасам северного Приобья. Цена дороги — это степень гражданской, нравственной зрелости людей, главным образом молодых, выстроивших эту дорогу.
Это рост благосостояния, уровня образования, компетентности и культуры человека, который не просто отработал столько-то времени на строительстве трассы, а нашел свое призвание, закалил характер, получил от этой работы удовольствие. Именно удовольствие. Десятая пятилетка, названная пятилеткой эффективности и качества, требуя от человека полной отдачи, высокого качества выходящих из его рук изделий и сооружений, ставит главной целью обеспечить наиболее полное удовлетворение его запросов и потребностей. Запросы членов молозинской бригады не ограничиваются коттеджем и кроватью с панцирной сеткой. Это частный случай. Да и не уверен я, что завтра же распрощаются они со своими спальными вагонами. Важно, что бригадир, сам в сорок лет поступивший в техникум, эти запросы понимает.
Важно, что все вместе молозинцы добиваются переустройства: в быту, в организации работы и социалистического соревнования, в диалогах с руководителями СМП и управления, добиваются того, чтобы строительство магистрали было в радость именно им, ее созидателям. Может, поэтому на бригаду Молозина падает ничтожнейший процент «уволившихся по собственному желанию»…
Двенадцать палаток и красное полотнище на флагштоке да шесть венцов недорубленной бани — такой я впервые увидел станцию Коголымскую, точнее, площадку, где обосновался таежный десант. Теперь этими палатками завладели студотряды, а скоро и студенты отправятся в вузовские аудитории, и тогда палатки свернут до следующего десанта. Коголымская — острие атаки дорожных строителей, пробивающих трассу на Уренгой, сотый километр от разъезда Ульт-Ягун. На самом деле «сотым километром» эта точка названа лишь для ровного счета. Когда я
прилетел в Коголымскую, ее именовали «девяносто первым километром», а кое-кто — «восемьдесятдевятым». Но тут уже никакой ошибки нет, разница в два километра — это расстояние между временным и постоянным поселками. Теперь необходимо разъяснить, отчего в одной практически точке будущего железнодорожного пути возникают два поселка.
Постоянный поселок — это железнодорожная станция и жилые дома обслуживающего станцию персонала. Кроме того, школа, детский комбинат, магазин, клуб, больница, котельная, электроподстанция — одним словом, все, что требуется для нормального житья, Заселится этот поселок с пуском дороги, когда по ней побегут составы с пассажирами и грузом.
Временный поселок — это обиталище дорожных строителей, их опорный, базовый пункт на несколько лет. Здесь размещаются бригады плотников, вальщиков леса, каменщиков, путейцев, шоферы, механизаторы — все, кому предстоит рубить просеку, отсыпать полотно, укладывать рельсы, строить дома и объекты постоянного поселка.
Я потому так подробно остановился на расшифровке этих в общем-то понятных каждому дорожному строителю терминов, что речь о них еще впереди и коснется она самым непосредственным образом того, что я назвал «цена дороги».
Палатки поставили тринадцать человек в самое пуржистое время — в феврале — марте. Две недели пробивался сюда санный поезд, две недели натужно ревели двигатели бульдозеров, пропахивая дорогу для автомашин в двухметровых сугробах. Две недели тринадцать человек ночевали в крошечном Прорабском вагончике, поставленном на полозья. Дошли до места, расчистили площадку, поставили палатки.
Утеплили их одеялами, в каждой сложили печку. Натопишь печь с вечера — жара, благодать. Под утро выдует тепло.
Зимник продержался недолго. Всего-то и удалось забросить на точку автокран, движок для электростанции да пару грузовиков. Ну, и еще кое-что по мелочи. Подготовили вертолётную площадку — грузы пошли по этой единственной ниточке, связывающей десант с Большой землей. В апреле, когда я прилетел туда в первый раз, на точке уже работало пятьдесят четыре человека.
Все это я узнал еще в Сургуте, в малюсенькой конторе нового СМП-524. Тринадцать участников десанта — первые работники нового поезда. Официально он создан пятнадцатого марта, начальником назначили Александра Питерского.
Я сидел в жарко натопленной конторе-кабинете, а Питерский, сверкая белоснежной рубашкой, вводил меня в курс дела.
— С удовольствием пошел начальником нового СМП. На сегодняшний день имею миллион проблем. Миллион, может, чуточку больше. И все решаются с трудом. Но это не отбивает охоту разобраться и решить…
Я знал, что с шестьдесят седьмого года Питерский постоянно работал в студотрядах на Тюменщине. Был главным инженером, командиром линейного отряда, затем главным инженером и командиром зонального отряда. И, наконец, возглавил двадцатитысячный республиканский отряд украинских студентов. Сам из Ворошиловградской области. Прошел рабочие университеты: выборщик породы в шахте, слесарь, подземный электрослесарь, навальщик породы. Послужной список строителя тоже немалый: мастер, начальник участка, начальник производственно-технического отдела. Закончил вечерний финансово-экономический техникум и очно — факультет промышленно-гражданского строительства в горно-металлургическом институте.
— Весь этот винегрет привел меня в кресло начальника СМП.— Он потрогал руками несуществующие ручки кресла и добавил: — Точнее, на этот стул. В Киеве было немало заманчивых предложений, но я понял, что буду работать на Большой земле все время подтачиваемый своей «сибирской болезнью», что рано или поздно сяду в самолет и улечу в Тюмень. Лучше один раз отрезать…
— Александр Павлович,— спросил я,— на двери вашей конторы висит объявление: «Отдел кадров СМП-524 на работу временно не принимает». Это как прикажете понимать? Ведь вам позарез нужны люди…
— А так понимать, что люди нужны, но абы каких не надо. Элементарная студенческая хитрость: кто очень хочет у нас работать, того объявление не остановит. Видел сводку по управлению? Тысячу приняли, полтысячи уволили. Каждого второго. Зачем мне такие фокусы? А людей наберем хороших, не беспокойся. Будем еще комсомольско-молодежным поездом.
— Ну, а сейчас-то как? С вас же объемы требуют. Кто будет давать объемы?
— Будут объемы, да еще какие. Ты думаешь, зачем десант по зимнику две недели пробивался, в палатках мерз? Чтобы за лето мы сделали двести километров просеки. Я вижу такую возможность. Если правильно все распределим, мы пройдем эти двести километров. Как мы хотим решить эту, без преувеличения можно сказать, гигантскую задачу?
Чтобы свалить две тысячи гектаров леса, нужно тысячу — полторы тысячи человек. Где мы возьмем эти полторы тысячи? Если даже будем набирать людей без разбору, то и в этом случае ничего не получится. Не можем мы по такому пути пойти и из других соображений. Возьмем тысячу пятьсот человек на валку леса, рубку просеки, а потом для проведения дальнейших работ нам потребуется только пятьсот. А куда девать остальных? Рассчитать? Отпустить на все четыре стороны? Остается надежная испытанная штука, которой я верен до конца. Студенческий строительный отряд. Кто, как не студенты, свалит лес на двух тысячах гектаров?! Правда, тут сложности другого рода: студотряды лесоповалом никогда не занимались. Но мы уже получили специальное разрешение ЦК ВЛКСМ, взяли на себя ответственные обязательства. Во Львов, Харьков и другие города отправлены опытные вальщики, они обучают будущих студотрядовцев. Мы подготовим поселки, палатки, вертолетные площадки на каждом участке трассы. Наладим системы связи, сигнализации, водоснабжения, питания. И студенты прорубят просеку, я уверен в этом. Сваленный лес пустим в дело — будем прокладывать лежневку. Тем самым наши подрядчики, мехколонны получают огромный, невероятный фронт работ. Они начнут выторфовку, отсыпку грунта, начнут готовить полотно под укладку рельсового пути. Мы же в это время интенсивно строим два поселка — временный и постоянный…
Ну, разошелся, подумал я. Прожектер, фантазер, отчаянный человек. В СМП полсотни человек, нет еще даже бланков, нет печати, зарплату и ту приходится брать в банке под честное слово, а он мечтает о двухстах километрах просеки за один сезон!
Мы прощались на раскисшем поле Сургутского аэродрома. Над бетонными плитами двадцатисантиметровым слоем лежала каша из мокрого снега. Я тревожился, как бы не промочить ноги, тщательно выбирая место, прежде чем поставить сапог, а Питерский, «яко по суху», прошел в ботиночках к трапу самолета. Он улетал на Украину, уточнять сроки заключения договоров со студентами.
В мае я узнал, что договоры подписаны. В июне прибыли квартирьеры. В июле отряды приступили к работе. Черт побери, решил я тогда, а может, это хорошо, что студенческий строительный отряд попал не просто к хозяйственнику, а к бывшему студотрядовцу, знающему все сильные и слабые стороны этого движения, умеющему распорядиться молодежным подразделением с наибольшей эффективностью?
В том, что он не прожектер, все уже убедились. А прав он или нет в своих расчетах, покажет время. Вновь мы встретились с Питерским на Коголымской. Он был одержим очередной идеей.
— Тебя не удивляет,— начал он вопросом,— что эту точку называют то восемьдесят девятым километром, то девяносто первым?
— Так ведь два поселка будет: временный и постоянный…
— Вот-вот,— оживился Питерский,— спокон веку так повелось. Строится временный поселок с помойками, мусорниками и с минимумом обеспеченности людей. Сдаются в эксплуатацию неустроенные объекты соцкультбыта, как мы говорим, явно не подходящие ни под какие нормативы. Строятся дома и школы в некачественном исполнении. «На хапок» сдаются — деваться-то некуда, не будешь же возить детей в другую школу за сто километров. А этот «хапок» затягивается надолго: три, пять, семь лет — все стоят дома-уродцы, скос их откладывается из пятилетки в пятилетку. Мы хотим добиться во всех инстанциях, чего бы это ни стоило, совмещения временного и постоянного поселков. Это делается не ради нашего престижа, это — да простят мне высокие слова — делается во имя будущего. Если внимательно рассмотреть перечень объектов, которые нам предстоит построить в одном и другом поселках, то оказывается: временному нужна школа, и постоянному — школа; временному — детский сад, котельная, клуб, и постоянному то же самое. Так почему же мы должны построить все эти сооружения сначала во временном поселке, потом в постоянном, а, ликвидируя временный, порушить в нем все до основания?
Что мешает нам ясли, детсад, клуб и т. п. передать по актам хозяйствам постоянного поселка? Что мешает нашу контору, административный корпус, построив его под контролем заказчика, оставить для поселкового Совета?
— Да вы ж сами, Александр Павлович, хаяли временные постройки. Они, мол, ни под какие нормативы не подходят, сдаются «на хапок»…
— Именно так я и говорил, но здесь нет никакого противоречия. Как правило, временные сооружения строят плохо. Как правило. Но есть исключение. Например, в СМП-227 построили клуб, который жителям постоянного поселка и не снился. Выходит, можно. Необходимо только исключение сделать правилом.
Мы посчитали, что дает совмещение лишь некоторых объектов, и нашли миллион четыреста тысяч рублей экономии. Это скромненько считали…
— Александр Павлович, при таком методе возрастает предварительное финансирование. В обычном варианте вы бы стяпали-сляпали клуб, школу, магазин и прочее для временного поселка и приступили бы к освоению основных объектов. А по вашему плану денег сразу требуется больше…
— Незначительно. Стоимость, например, клуба-сарая (временного) и клуба-стационара, конечно, неодинакова. Но эта разница с лихвой покроется: согласитесь, выгоднее строить один хороший клуб.
— Но в таком случае вам придется в первую очередь строить именно клуб, магазин, школу, котельную — объекты, повторяющиеся в обоих списках.
А уже чуть позднее — жилые дома для постоянного поселка, железнодорожную станцию. Кстати, я не понял, где все это время будут обитать ваши строители? В палатках?
— Да, последовательность должна быть именно такой. И тут необходима помощь проектантов: они должны выдать нам в первую очередь привязки и чертежи перечисленных сооружений. Что же касается наших строителей, то в Сургуте на станции стоят наши коттеджи. Этими готовыми домиками мы полностью решим жилищную проблему для своих рабочих. Сложность только в том, как доставить коттеджи в Коголымскую по воздуху: каждый домик весит восемь тонн с гаком, а вертолет с полной загрузкой баков не может поднимать больше восьми.
Но авиаторы, кажется, придумали. Вчера звонили мне, сказали, есть остроумный план. Если будут коттеджи, считай, наша идея начала осуществляться.
— Так почему же до сих пор все это не осуществлялось?! Сколько ругали качество временных поселков и устно и печатно, а дело не сдвигалось с мертвой точки…
— Есть такое словечко «стереотип». Стереотип мышления, сложившихся производственных отношений, решения повторяющихся задач. Это не значит, что мы такие умные, сломали этот стереотип первыми. Пятилетка приказала работать так. Девиз пятилетки — эффективность и качество — требует идти таким путем. Что значит построить поселок по-новому? Это обеспечить высокое качество объектов.
Это сэкономить полтора-два миллиона рублей, которые пойдут на строительство соседа-поселка. Нам же его и строить через два-три года.
Если же тебя интересует «цена дороги» с нравственной, так сказать, стороны, то и здесь мы оказываемся в выигрыше. Поясню. Знаешь, какие тяжбы начинаются, когда мы, дорожные строители, сдаем дорогу в эксплуатацию, когда она переходит на баланс МПС? Ни в сказке сказать, ни пером описать.
Всесоюзная проблема! Потому что общие силы израсходованы, средства истрачены, положили шпалу, рельс, пошили все, сверстали дорогу и поехали. Дорога уже существует, а какие-то объекты около нее — школы, клубы, котельные, где недоделана разная мелочь,— никому доводить не хочется. Сразу-то ведь не сделали, а после ввода дороги уже трудно, почти невозможно себя заставить. А МПС, со своей стороны, отказывается подписывать приемо-сдаточные акты. И тянутся тяжбы по нескольку лет. В нашем варианте исключаются подобные случаи. Делаем сразу. Может, по срокам строительства мы потеряем три месяца, зато на три года раньше сдадим дорогу заказчику…
— А как к вашему предложению относятся руководители?
— Мы встретили понимание в управлении «Тюменстройпуть», в горкоме и обкоме партии, в министерстве. Хотя кое-кому такой план представляется неосуществимым, а наши идеи — завиральными.
Но не зря наш десант барахтался в сугробах, не зря разбивал палатки в снегу. Уйдет снег, и так же растают сомнения недоверчивых.
«Как снег, растают сомнения»,— вспоминал я слова Питерского, когда мы летели из Коголымской в Сургут. А снег в этих местах держится долго: частенько и в середине июля попадаются белые пятна, окруженные сосновым прикрытием. Где-то на середине пути командир МИ-8 Юрий Сорокин крикнул из пилотской кабины:
— Александр, иди, взгляни. Кажется, тебе гостинец везут.
Вслед за Питерским я просунул голову в кабину. Сквозь стеклянный фонарь машины хорошо было видно серебристое насекомое, быстро увеличивающееся в размерах. Через полминуты уже можно было отчетливо рассмотреть вертолет, летящий на север, в сторону оставленной нами Коголымской.
На внешней подвеске винтокрылый работяга тащил новенький, салатного цвета домик-коттедж.
— Молодцы,— сказал Юра Сорокин,— восемь тонн с хвостиком взяли. На такое расстояние тащить — это, пожалуй, рекорд будет.
Мы с Питерским вернулись в салон. Александр Павлович почему-то снял шапку и причесался. Достал из кармана пачку сигарет «Ту-134», повертел в руках, положил назад.
— У тебя «Столичные»? Дай, пожалуйста. Закурил, открыл иллюминатор и долго что-то разглядывал в проплывавшей под нами однообразной картине. А что там можно увидеть? Болота и островки тайги — тюменский стереотип.

Журнал «Юность» № 9 сентябрь 1976 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Литература, Промышленность, Транспорт | Оставить комментарий

Круг чтения

Еще не поздно
Роман Инги Петкевич «Большие песочные часы» («Советский писатель», Л., 1975) знакомит нас с интересной писательской индивидуальностью. Его действие происходит в среде молодой технической интеллигенции, но могло бы происходить сегодня везде, где моральные ценности ежедневно проверяются на прочность человеческим общежитием.
«В центре романа,— сказано в издательской аннотации,— проблемы взаимоотношений личности и коллектива. Разоблачение и неизбежный крах индивидуализма убедительно демонстрирует судьба молодого инженера Поленова. Автор вводит нас в мир острых ситуаций, неожиданных поступков, резко и своеобразно очерченных характеров».
Что касается своеобразно и резко очерченных характеров, неожиданных поступков и острых ситуаций — с этим, пожалуй, можно согласиться. Гораздо сложнее обстоит дело с «проблемами взаимоотношений личности и коллектива». Разоблачением Поленова тут не отделаться.
Инга Петкевич пишет умно, жестко, по-мужски. Ее взгляд лишен как сентиментальной расплывчатости, так и плоской однозначности, он подобен линзе, направленной на нравственную нетвердость, неотчетливость самых обыденных наших поступков, страстей, переживаний. Но это отнюдь не сатира нравов, прямых воспитательных задач такая проза себе не ставит, она исследует, ставит диагноз и уже этим вернее достигает нашего внутреннего зрения. Вот маленький коллектив конструкторского бюро научно-исследовательского института, вот два главных героя, чьи сложные взаимоотношения составляют сюжетный и психологический нерв книги. Поначалу действительно кажется, что суть конфликта — в столкновении коллективиста Гаврилова, от лица которого идет повествование, и индивидуалиста Поленова, то и дело попирающего элементарные нормы порядочности. Однако все не так просто. Поленов, подобно камню, брошенному в стоячую, слегка заболоченную воду, взрывает привычную обыденность институтской жизни и заставляет каждого из персонажей романа по-новому взглянуть на себя и окружающих. Конечно, эксцентрический эгоизм Поленова виден невооруженным глазом, конечно, он терпит «неизбежный крах», как сказано в аннотации, но разве радует Гаврилова эта победа, разве не приходит к нему в финале горькое понимание, что и его, казалось бы, такие выверенные нравственные постулаты есть, в сущности, тоже фикция, до тех пор пока они не вырастают до поступка, а не остаются рефлексией, успокаивающей совесть. «Я вертел в руках песочные часы.
Время струилось золотой змейкой… Жизнь продолжалась… Еще не поздно было подучиться правильно дышать… и видеть… и слышать… и любить». Так заканчивается эта притча о коллективе и личности, созданная в слегка отстраненной, условной манере и заставляющая читателя задуматься о предметах глубоких и важных. Каждый из нас еще имеет время остановиться и заглянуть в собственную душу, чтобы лучше увидеть и понять людей, близких и дальних. И только часы нельзя остановить, большие песочные часы жизни.

Евгений Сидоров

Исповедь счастливого человека
Трудное счастье…». Я что-то вдруг засомневался, так ли уж бесспорно проверенное это словосочетание. Труден бывает путь к счастью — это так. Даже мучительно труден. А само счастье — легкое. Радостное. На то оно и счастье.
Ничуть не претендую на всеобщность этого соображения; это прежде всего впечатление от книги Юлия Крелина «Письмо сыну», изданное «Детской литературой»,— одной из тех книг, что насущно практически важны для юноши, выбирающего профессию.
Однако Крелин как будто бы несколько странно помогает этому «витязю на распутье». Он хирург, для которого его дело — жизнь, любовь, призвание, счастье, не уговаривает, не подталкивает, не завлекает в хирургию.
Вроде бы даже наоборот.
Он пересказывает разговор с десятиклассницей, признавшейся, что больше всего на свете любит музыку, но пойдет в медицину. Отчего? Оттого, что ей больно видеть: многие девочки из ее класса близоруки, «очкарики». Больно думать, что медики в этом отношении пока мало успели.
Славная девочка, верно? Автор и сам так считает. И все же тормозит ее добросердечный порыв. Советует не торопиться. Искать свою песню. Не душить ее.
Вот откуда размышления о легкости счастья. Эта легкость — результат трудного выбора.
Рассказывая о своей профессии, Крелин неожиданно и даже парадоксально («Я ленив. Я чудовищно ленив») славит отсутствие свободы выбора: привезли больного, он может умереть, ему нужен хирург, и никто больше,— где ж тут почва и время для сомнений? Все очевидно, все ясно, все легко — оперируй, спасай, стой у операционного стола по нескольку часов: выбор сделала за тебя профессия.
Та, которую ты сам однажды выбрал.
Автор вовсе не скуп на тяжкие подробности. Мальчиком запомнил он, как смывали кровь с одежды отца, тоже хирурга, и сегодня трезво, сурово, бесстрашно погружает нас в быт хирургического отделения, в полном смысле—кровавый. Тут пушкинское «и он мне грудь рассек мечом и сердце трепетное вынул» не поэтическая аллегория, а именно быт. Будни. Недаром Маршак как-то назвал эти великие строки «кровавой операцией».
Книга и не заманивает и не запугивает. Она рассказывает. Она размышляет.
Может, потому и я, давненько вышедший из возраста, когда выбирают профессию, вдруг невольно и остро пожалел: отчего мне не пришло в голову стать хирургом? И тут же обрадовался: слава богу, что не стал. Не сумел бы, не смог, не к тому душа лежала. Это двойное воздействие книги, мне кажется, выражает ее суть и силу. Да, она о том, что это такое — быть хирургом. О притягательности профессии, несмотря на тяжесть ее (а может, благодаря этому?). Но, главное, книга о том, что надо искать себя, становиться собою, делать свой выбор.
Конечно, она имеет право быть причислена к привычной серии «рассказы о профессиях»: профессия раскрыта в ней добросовестно и талантливо. Однако важно, что в ней не только профессиональная, но ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ тема. Она — о трудной жизни хирурга. И о его легком счастье. О счастье человека, который не ошибся в выборе.
Станислав Рассадин

Летопись чувств
Испытание любви» (издательство «Картя Молдовеняскэ», Кишинев, 1975) — восьмая книга стихов Кирилла Ковальджи. Ее название многозначно. Это испытание глубокого чувства к реальной женщине, любимой, испытание всем — временем, возрастом, бытом; это испытание стихов на зрелость и законченность, на долговечность. Главная авторская задача «показать движение одной лишь лирической темы — от мальчишеской, юношеской смятенности до нравственного утверждения зрелости с ее раздумьями, борениями внутреннего роста, верностью душевных устремлений» (из аннотации) — решена верно и динамично. Новая книга лирики К. Ковальджи действительно летопись чувств.
Хочется особо отметить такие удавшиеся стихотворения, как «Интервью», «Моя знакомая», «Почерствело мое поколение», «Баллада о любви». Кирилл Ковальджи мастерски владеет и традиционным стихом и верлибром.
Основная же притягательность его лирики в ее задушевности, музыкальности, незаемности тем и интонаций. А стихотворение «Город и гитара» вызвало в памяти страницы романа «Лиманские истории», вышедшего годом ранее в издательстве «Советский писатель».
Мало сказать, что то была настоящая проза поэта. В «Лиманских историях» возникло гармоническое содружество стихов и прозы. Небольшие рифмованные вкрапления, словно в музыке, задавали тон живописному, увлекательному повествованию о жителях молдавского городка Лиманска, в котором легко угадывались черты Белгород-Днестровского (бывшего Аккермана). Своеобразный мягкий юмор помог автору очень пластично воссоздать быт и нравы горожан довоенной Молдавии; овеянные легкой грустью воспоминания о собственном детстве,
о первой любви и романтических мечтах, хорошо передали процесс возмужания подростка, становление личности.
Уверен, что читатель, открывший книгу лирики К. Ковальджи, неминуемо потянется к его прозе, а, прочитав роман «Лиманские истории» и повесть «Пять точек на карте», будет искать новой встречи с этим интересным поэтом.
Виктор Широков

«Путешествие через эпохи» и машина времени
Книга Б. Кузнецова «Путешествие через эпохи» («Молодая гвардия», 1975) начинается с парадоксального и почти эпатирующего утверждения: по слогам автора, это он путешествовал во времени под именем легендарного графа Калиостро и беседовал с великими мыслителя ми, начиная от Сократа и кончая Эйнштейном…
Может показаться, что «машина времени» здесь — всего лишь художественный прием, условность книги, рассчитанной на массового читателя. Нет — это наглядная демонстрация определенного типа отношения исследователя к идеям прошлого и к людям прошлого. «Машина времени» противостоит анахроническому (по определению, данному в начале XIX века, анахронизм — «ошибка против времени») переселению людей прошлого в современную эпоху, навязыванию им наших проблем и понятий, одеванию их в современные костюмы.
Люди прошлого уже сделали свое и сказали все, что могли; они могут постоять за себя в борьбе с«пучиной забвения», и уважение к ним — не столько в том, чтобы воскресить их в памяти потомков, сколько в том, чтобы учиться у них, как можно точнее понять их. Чему же учиться? И для ответа на этот вопрос «машина времени» оказывается полезна. «Мемуары» о великих людях, которых путешественник во времени» видел и слышал, отнюдь не похожи на жизнеописания или энциклопедии с их претензией изложить все о том или ином человеке. Рассказ Б. Кузнецова о Платоне, Данте или Ньютоне избирателен. Изменить прошлое нельзя, но можно выбрать свой маршрут в прошлое.
«Смысл поступка — в том, что он оказывается элементом некоторого исторического процесса»,— говорит автор. Именно в таком включении отдельной человеческой жизни в жизнь человечества, отдельной идеи — в поток человеческой мысли — залог бессмертия. «Собеседники» Б. Кузнецова завоевали себе это бессмертие, ибо их творчество было «близко тем сторонам эпохи, которым принадлежит будущее».

Вера Мильчина

Журнал «Юность» № 9 сентябрь 1976 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Литература | Оставить комментарий

Трагикомедии Георгия Данелия

Беспристрастный кинопрокат подтверждает: одна из самых популярных кинокартин года — «Афоня», кинокомедия режиссера Г. Данелия по сценарию А. Бородянского. Знаю, что количество просмотревших — еще не критерий. Но тут успех заслужен. И говорит он не только о бесспорном, давно признанном таланте Г. Данелия, но, по-моему, и о рождении на наших глазах весьма перспективного направления в кинематографе — жанра трагикомедии. При учете индивидуальностей, весьма несхожих, к этому жанру можно отнести целый ряд отличных фильмов нашего кино: «Берегись автомобиля» Э. Рязанова, его же недавнюю картину «Ирония
судьбы…», «Начало» Г. Панфилова, «Листопад» и «Жил певчий дрозд» О. Иоселиани, почти все работы Г. Данелия. О последних и речь.
Трагикомедия не оставляет места чистому развлечению. Как бы ни хохотали мы над ловкой проделкой Короля и Герцога («Совсем пропащий»), льющих крокодиловы слезы на похоронах Уилкса, нет, да и покажет камера нам лица истинно потрясенных смертью близкого человека членов семьи.
И тогда свет, атмосфера, звуки — настороженные, тревожные — возвращают нас к пониманию серьезности жизни, неподдельности чувства скорби. Именно этот фон и делает возможным постоянное сопоставление истинного и ложного, искреннего и подДельного в человеческих отношениях.
На этой «колеблющейся» гамме чувств и построена трагикомедия. Тут не бывает только смешного или только грустного. Главная задача камеры — охватить жизнь в целом, в переходах от внешней стороны жизни к внутренней, что, по-моему, особенно свойственно этому жанру, подчинить главному комедийные детали. Вспомним великолепную сцену поминок по живому Левану («Не горюй!»), в которой так правдиво и страшно, передано забытье живых, которые на минуту почувствовали ту радость, какая привычна за пиршеским столом, и забыли, что это тризна, хоть и по присутствующему здесь другу… И как осветил прекрасный наш оператор В. Юсов эти лица, как приблизил их, только что смеявшиеся, а теперь искаженные стыдом и раскаянием, смущением и робостью!..
В трагикомедии рядом не только смешное и грустное, но и великое и малое. Они связаны незримыми нитями. И средоточие их — человек. Личность. Не нужно думать, что Г. Данелия решает менее важные задачи воспитания, чем автор какого-нибудь «панорамного» фильма, где действуют массы, героические фигуры или выдающиеся персонажи истории. И там и тут возможны удачи и поражения. Не в жанрах дело — в таланте. В скромных и, казалось, частных «случаях» Г. Данелия решает задачи долговременные и важные. Только индивидуальность его как художника такова, что наделен он даром видеть личное, простое, предельно близкое многим людям. И в этой частице солнца, которую несет его очень доброе искусство, столько энергии, что она способна согреть миллионы сердец.
Жанр трагикомедии позволяет художнику воплощать жизнь в ее разнообразии, живом единстве, естественности. Помнится, как восхищались мы фильмами Чаплина, потом — итальянских «неореалистов»… Оказалось с годами, что многие черты этого течения в мировом кино нашли свое продолжение и развитие в новых, в том числе и национальных, обстоятельствах.
Я думаю, что Г. Данелия шел к жанру трагикомедии уже давно. Однако и внутри этого жанра он обладает особыми признаками дарования неповторимого. Что это за черты?
Уже в «Я шагаю по Москве» были эпизоды лирической грусти, в которых как бы ничего особенного и не происходило, но было ощущение брожения чувств молодого героя. И оно сливалось с музыкой и изображением, создавая тот колорит смешения легкости и тревоги, покоя и скрытого драматизма события, которые и создавали неповторимую данелиевскую атмосферу — музыкальную не по жанру, а по ритму настроения… Но в том фильме побеждала легкость комедии.
Торжествует жанр в наиболее цельном, по-моему, фильме Г. Данелия «Не горюй!». Здесь режиссер нашел очень близкого ему и талантливого сценариста Р. Габриадзе. Обилие жизненно полнокровных характеров и картин действительности, глубокий конфликт социального значения, органическое соответствие ролей исполнителям — все это предопределило гармоническое произведение искусства, подлинную трагикомедию, где нельзя ничего ни прибавить, ни убавить.
Трагикомическое в фильмах Г. Данелия — наиболее перспективная линия в его творческом становлении, она, мне кажется, обещает еще многие открытия режиссера на этом пути.
Одновременно это и плодотворный путь нашего кино, в котором документальная основа, лиризм и здоровая народная стихия смеха сливаются в полнокровное и ненатужное повествование о жизни, какая она есть и какой ей надлежит быть.

Владимир Огнев

Журнал «Юность» № 9 сентябрь 1976 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Искусство | Оставить комментарий

Гений выше жанра

Евгений Евтушенко

К 70-летию со дня рождения Д. Шостаковича

Композитор может быть только композитором, художник — только художником, писатель — только писателем, и если они не допускают нарушения законов профессионализма и нравственности, впрочем, на мой взгляд, неразделимых, то в лучшем случае, тем не менее, остаются лишь честными мастерами. Гений выше ремесла. Произведения честных мастеров могут прожить иногда долго, но лишь как достояния определенного жанра. Гений выше жанра.
Творчество гения перерастает рамки даже сферы искусства в целом и становится частью национального и мирового достояния, включающего в себя весь исторический опыт прошлого вместе с первой попыткой недочеловека встать с четверенек и стать человеком, вместе со всеми войнами и революциями, вместе со всеми личными и общественными трагедиями, вместе со всеми слезами, кровью, вместе со всеми мучительными поисками веры, надежды, любви, вместе со всеми великими поражениями и победами. Равель принадлежит только музыке, Утрилло — только живописи, Фет — только поэзии, и честь и хвала им за достойное служение их музам. Но Бетховен, Пикассо, Пушкин принадлежат не только своим музам, а истории. Принадлежность истории не означает неверности музам, а символизирует высшую, гениальную степень этой верности.
Когда-то Александр Межиров написал: «Рыдали яростно, навзрыд одной и той же страсти ради на полустанке — инвалид и Шостакович — в Ленинграде». Рыдание инвалида, искалеченного войной, и мощное эхо трагической и победительной симфонии, отдавшейся своими раскатами во всем человечестве, по праву поставлены рядом именно как явления истории. Эта симфония Шостаковича не была его личной победой, она стала победой выстоявшего, не сдавшегося народа, и в победное знамя над Берлином были невидимыми нитями вплетены ее звуки.
С Шостаковичем произошло редкостное чудо: уже при его жизни всем было понятно, что он гений. Надо ли, однако, искусственно ретушировать его портрет, и особенно исторический фон этого портрета, с недостойной застенчивостью представляя дело так, будто его жизнь была гладкой дорогой, усыпанной только розами? В том и сила гения, что он умеет подняться над обидами и даже из своих страданий выковывает музыку. Талант Шостаковича по-пушкински всеобъемлющ: он был мастером камерного лиризма, утонченным философом (вспомним хотя бы его 14-ю симфонию на тему смерти и бессмертия), был едким сатириком (его блистательная ранняя импровизация на тему заявлений жильцов коммунальной квартиры друг на друга или музыка к спектаклю «Клоп»), был звонким, неповторимым песенником («Не спи, вставай кудрявая»), был могучим оперным эпиком и даже не гнушался попытками создать легкую, искрящуюся оперетту, хотя здесь его, на мой взгляд, ожидали неудачи. Но все это объединено той связующей силой исторического сцепления, которая и делает творчество принадлежностью не жанра, а истории.
Гражданственность — это вовсе не декларация о любви к Родине, а то врожденное, неубиваемое никакими обидами и даже, наоборот, укрепляющееся под ударами противников чувство времени, как части вечности. Гражданственность не трепотня о народе, а работа непрерывна во имя народа. Такова была вся жизнь Шостаковича. Его не увели от гражданственности ни оскорбления, ни всемирная слава. Гений проходит испытания и холодной и горячей водой, но это лишь процесс духовного закаливания. Те, кто поддается трудностям или попадается на крючок с ядовитым червячком славы, умирают при жизни. Те, кто преодолевает это, преодолевают и смерть после смерти. Шостакович умел не замечать своей славы, а если и радовался успеху своих произведений, то это была радость не за самого себя, а радость за своих детей, которые самостоятельно идут по жизни, уже отдельно от него.
Когда я впервые познакомился с Шостаковичем, я был поражен его необыкновенной скромностью и непоказной, а природной стеснительностью. В 1963 году раздался телефонный звонок. Подошла моя жена. «Галина Семеновна? Простите, мы с вами незнакомы, это говорит Шостакович… Скажите, пожалуйста, Евгений Александрович дома?» «Дома. Работает. Сейчас я его позову». «Работает? Зачем же его отрывать? Я могу позвонить и в другое время, когда ему будет удобно…» В этом был весь Шостакович.
Гений истинный уважает творческий труд любого товарища по профессии. Великий Шостакович, повторяю, поразил меня этим непоказным, природным даром равенства перед трудом…
Я подошел к телефону, естественно, взволнованный. Шостакович смущенно и сбивчиво сказал мне, что хочет написать «одну штуку» на мои стихи, и попросил у меня на это разрешения. (! — Е. Е.) Нечего и говорить, как я был счастлив уже одному тому, что он прочел мои стихи. Но, несмотря на свое счастье, я все-таки очень сомневался, тревожился, даже дергался, когда через месяц он пригласил меня к себе домой послушать то, что написал.
Впрочем, дергался и Шостакович. У него уже тогда болела рука, играть ему было трудно. Меня потрясло то, как он нервничает, как он заранее оправдывается передо мной и за больную руку и за плохой голос. Шостакович поставил на пюпитр клавир, на котором было написано «13-я симфония», и стал играть и петь. К сожалению, это не было никем записано, а пел он тоже гениально — голос у него был никакой, с каким-то странным дребезжанием, как будто что-то было сломано внутри голоса, но зато исполненный неповторимой, не то что внутренней, а почти потусторонней силы.
Шостакович кончил играть, не спрашивая ничего, быстро повел меня к накрытому столу, судорожно опрокинул одну за другой две рюмки водки и только потом спросил: «Ну как?»
В «13-й симфонии» меня ошеломило, прежде всего то, что если бы я (полный музыкальный невежда, пострадавший когда-то от неизвестного мне медведя) вдруг прозрел слухом, то написал бы абсолютно такую же музыку. Более того, прочтение Шостаковичем моих стихов было настолько интонационно и смыслово точным, что, казалось, он невидимкой был внутри меня, когда я писал эти стихи, и сочинял музыку одновременно с рождением строк. Меня ошеломило и то, что он соединил в этой симфонии стихи, казалось бы, совершенно несоединимые: реквиемность «Бабьего яра» с публицистическим выходом в конце и щемящую простенькую интонацию стихов о женщинах, стоящих в очереди, ретроспекцию всем памятных страхов с залихватскими интонациями «Юмора» и «Карьеры».
Когда была премьера симфонии, на протяжении 50 минут со слушателями происходило нечто очень редкое: они и плакали, и смеялись, и улыбались, и задумывались. Ничтоже сумняшеся, я все-таки сделал одно замечание Шостаковичу: конец симфонии мне показался слишком нейтральным, слишком выходящим за пределы текста. Дурак тогда я был и понял только впоследствии, как нужен был такой конец именно потому, что этого-то и недоставало в стихах — выхода к океанской, поднявшейся над суетой и треволнениями преходящего, вечной гармонии жизни. Точно так же Шостакович написал и «Казнь Степана Разина» — иной музыки я и представить не могу. Однажды в США я даже выдержал бой с композитором Бернстайном, недооценившим эту музыку. В Бернстайне, я думаю, тогда прорвалось что-то слишком «композиторское», слишком профессиональное.
Искушенность профессионализма иногда мешает воспринимать искусство первозданным чувством.
Во время работы над «Степаном Разиным» Дмитрий Дмитриевич иногда неожиданно начинал мучиться, звонил мне: «А как вы думаете, Евгений Александрович, Разин был хорошим человеком? Все-таки он людей убивал, много кровушки невинной пустил…»
Шостаковичу очень нравилась другая глава из «Братской ГЭС» — «Ярмарка в Симбирске»; он говорил, что это в чистом виде оратория, хотел написать, но какие-то сомнения не позволяли. Между прочим, на композицию всей поэмы «Братская ГЭС», построенную именно по принципу, казалось бы, несоединимого, я бы никогда не решился, если бы мне не придала смелости «13-я симфония». Таким образом, Дмитрий Дмитриевич оказался крестным отцом этой поэмы. Шостакович предложил мне создать новую симфонию на тему «Муки совести». Из этого получилось, к сожалению, только мое стихотворение, ему и посвященное. Задумывали мы и оперу на тему «Иван-дурак», но не успелось. Шостакович был в расцвете своих сил, когда смерть оборвала его жизнь.
Ушел не только великий композитор, но и великий человек. Как трогательно предупредителен он был, узнавая о чьей-то беде, болезни, безденежье. Скольким композиторам он помог не только своей музыкой, но и своей поддержкой! Гений выше и такого нелучшего жанра человеческого поведения, как зависть. Говоря об одном композиторе, Шостакович вздохнул однажды: «Подловат душонкой… А как жаль! Такое музыкальное дарование!..» Сразу всплыло: «гений и злодейство две вещи несовместные».
Дарование может быть, к несчастью, и у подлеца, а вот гениальности он уже сам себя лишает. Из современных иностранных композиторов Шостакович очень любил Бенжамина Бриттена и дружил с ним.
Однажды мы слушали вдвоем «Военный реквием» Бриттена, и Шостакович судорожно ломал пальцы: так он плакал — руками.
Шостакович был не только великим композитором, но и великим слушателем и великим читателем. Он знал превосходно не только классическую литературу, но и современную, жадно следил за всем самым главным в прозе, поэзии и каким-то особенным чутьем умел находить это самое главное среди потока серости и спекуляции. Он был непримирим в своих застольных суждениях о конъюнктурщине, трусости, подхалимстве так же откровенно, как и был добр и нежен ко всему талантливому. К сожалению, насколько мне нравились эти его суждения, настолько мне не нравились те места в его статьях, которые написаны формально и совершенно бесстрастно в отличие от его музыки. Я однажды упрекнул за это Дмитрия Дмитриевича. Он был человек совестливый, беспощадный к себе и признал, что я прав. «Но зато в музыке я ни разу не подписал ни одной ноты, которою бы я не думал… Может быть, мне хотя бы за это простится…» Не ошибавшихся людей нет, но надо находить в себе смелость, как Шостакович, хотя бы перед самим собой осудить свои слабости. А ведь некоторые люди не только не умеют заглянуть внутрь себя оком справедливого жестокого судьи, но и пытаются выдать свои слабости за убеждения.
Шостакович рассказывал мне, как во время работы над музыкой к спектаклю «Клоп» он впервые встретился с Маяковским. Маяковский был тогда в плохом, взнервленном настроении, от этого держался с вызывающей надменностью и протянул юному композитору два пальца. Шостакович, несмотря на весь пиэтет перед великим поэтом, все-таки не сдался и протянул ему в ответ один палец. Тогда Маяковский дружелюбно расхохотался и протянул ему полную пятерню: «Ты далеко пойдешь, Шостакович…»
Маяковский оказался прав.
Шостакович с нами, в нас, но он уже и не только с нами, он уже далеко — в завтрашней музыке, в завтрашней истории, в завтрашнем человечестве.

Журнал «Юность» № 9 сентябрь 1976 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Искусство | Оставить комментарий

По вражеским тылам — часть 1

С. КУРОЕДОВ

Осенью 1941 года, не добившись решающего успеха ни на Мурманском, ни на Кандалакшском направлениях, гитлеровцы перешли к обороне, чтобы отсидеться до весны в землянках и блиндажах, залечить раны, а затем вновь перейти в наступление.

К первой военной зиме обстановка на Севере стала менее тревожной, чем осенью 1941 года. Появилась твердая уверенность, что армия, Северный флот и пограничники выстоят и не пропустят врага к Мурманску. Обком партии, сформировав 12 партизанских отрядов, принял решение в январе 1942 года собрать курсы подготовки их командиров и комиссаров к боевым действиям. Начальником курсов назначили меня.
Проводились они в Росте. Участники сбора — 24 человека — размещались по-солдатски в одном из бараков Комсомольского поселка. В числе курсантов были партийные и хозяйственные работники Александр Васильевич Селезнев, Александр Сергеевич Смирнов, Виктор Николаевич Васильев, Петр Александрович Евсеев, Борис Денисович Зайцев, Иван Георгиевич Мужиков и другие.

В июне-июле 1942 года проводилось окончательное комплектование партизанских отрядов, и бюро обкома партии меня, лейтенанта управления НКВД, утвердило командиром, а В. Н. Васильева — комиссаром партизанского отряда «Советский Мурман». Здесь же, на бюро, определили районы базирования и действий отрядов, сроки выхода в тыл врага.

Костяк нашего отряда составили коммунисты и комсомольцы. Вместе с еще совсем молодыми ребятами Виктором Толстобровом, Александром Ефремовым, Владимиром Волчком, Михаилом Белкиным, Михаилом Грибалевым, Михаилом Керовым также отважно дрались с врагом люди старшего поколения — Иван Лукшин, Семен Лисовский.

Среди добровольцев были шесть девушек.

В партизанском отряде воевали русские, украинцы, белорусы, финны. Антон Биргет, Лео Биргет, Карл Виттало, Марти Рондо отлично знали финский язык, были хорошими разведчиками, а кроме того, умели делать отличные ножи и шить специальную лыжную обувь из голенищ изношенных валенок. Эти легкие, удобные ботинки с крючкообразными носками — их называли «кеньками» — позволяли при необходимости быстро сбросить с ног лыжи. Войлочные кеньки, сшитые Антоном и Лео Биргетами, сослужили мне добрую службу, когда я однажды оказался на середине болота под вражеским огнем. Распластавшись на снегу, я быстро освободился от лыж и отполз в сторону, а фашисты продолжали бить по тому месту, где остались мои лыжи и мешок…

Отряд тщательно готовился к выходу в тыл противника: мы отрабатывали способы ведения партизанской войны, изучали минно-подрывное дело, основы топографии, провели трехдневный тренировочный поход в сопки.

13 августа 1942 года мы приняли партизанскую присягу на верность Родине, поклялись сражаться с врагом до последней капли крови. На рассвете следующего дня отряд пешим порядком отправился в район своей основной базы. Путь от Росты до высоты Ударная занял более четырех суток. Основная группа прибыла вечером 18 августа, а вторая (с лошадьми и грузом) — на следующий день.

Вскоре отряд отправился в тыл врага, имея при себе запас продовольствия на две недели, оружие, боеприпасы, по топору на отделение и пиле на взвод. Обувь — сапоги или ботинки, одежда — ватные куртки или пиджаки.

Настроение у всех боевое и даже веселое. Только меня не оставляло беспокойство: сумею ли довести отряд до дороги Печенга — Рованиеми? как пройдет намеченная операция? хватит ли продуктов? сумеем ли благополучно выйти с тыла на основную базу?

В том районе, где базировался отряд, линия фронта не была сплошной. Маленькие заставы, окруженные минными полями, находились друг от друга на расстоянии от пяти до десяти километров и были связаны между собой телефоном. Это «свободное» пространство между пикетами мы использовали для перехода линии фронта. Миновав первую телефонную линию полевого типа, отряд вышел в тыл фашистов. Теперь надо особенно строго соблюдать все меры предосторожности.

Однажды при пересечении болотистой местности встретилась речка шириной около десяти метров и глубиной немногим более метра. Скопление людей на таком открытом месте противник мог обнаружить с воздуха в один момент. Надо было ускорить переправу. Но как? Ни выше, ни ниже по течению — ни единого мостика. Тогда санитарка Паня Шорохова, недолго думая, сняла сапоги и первой вошла в воду. За ней последовали все остальные.

Только перешли речку, как послышался гул самолета. По цепочке последовала команда «Воздух!». И каждый упал там, где его застал приказ. Многим пришлось ложиться в болотистую трясину. Замерших людей летчик заметить не мог, а их серо-зеленые вещмешки мало чем отличались от кочек.

Как только самолет пролетел, мы отправились дальше, где должны были впервые встретиться лицом к лицу с противником. Вскоре снова попалась нам речка. Уже не раздумывая, мы сняли сапоги, ботинки и перешли ее вброд. Затем на берегу в березовой роще развели небольшие бездымные костры, обогрелись, обсушились и отдохнули.

То ли от бессонных ночей, то ли от простуды, то ли от физического и нервного напряжения у меня разламывалась голова, перед глазами плыли круги. Но я, пересиливая недомогание, дал указание продолжать движение. По моим расчетам, по шоссе Печенга — Рованиеми осталось идти не более двух суток. Проинструктировал группу, которая направлялась в разведку: наметил пункты встречи на случай, если разведчикам не удастся вовремя возвратиться к отряду. Проводив их, я сказал фельдшеру Филоновой о болезни. На большом привале выпил какие-то лекарства и свалился в беспамятстве.

Утром меня разбудили и сообщили: задержан финн. На допросе выяснилось: немцы часто навещают его дом, он снабжает их хлебом, картошкой, рыбой. Пленный рассказал все без утайки. Учитывая это, мы решили сохранить ему жизнь и доставить на свою основную базу.
Под вечер разведчики вернулись, и глубокой ночью отряд направился к дороге. Я чувствовал себя совсем неважно, но шел, стараясь не отставать от других.

Операцию провели по плану. Одна группа уничтожила автомашину, другая взорвала мост, третья телефонно-телеграфные столбы и линию связи, четвертая — линию высокого напряжения, питавшую электроэнергией никелевый комбинат.

Эхо партизанских взрывов разнеслось по всему Заполярью. Наши действия в глубоком тылу, в частности уничтожение бронеавтомобиля, в котором ехали два офицера, встревожили фашистов. Вскоре над нашими головами закружил двухфюзеляжный самолет. Однако обнаружить нас ему не удалось.

Командование штаба партизанского движения и обком партии дали положительную оценку нашим действиям в первой операции. Несколько партизан были отмечены наградами.

Вернувшись из похода, мы принялись достраивать базу. Большинство стояло за то, чтобы строить рубленые землянки, — ведь в шалаше не зазимуешь. Весь октябрь и ноябрь партизаны трудились, создавая немудреный партизанский уют. Энтузиастами строительства были заместитель командира отряда А. А. Федунов, политрук А. А. Малышев и партизан Михаил Мурин, искусный плотник и столяр.

Готовились к зиме и немцы. Они продолжали укреплять линию фронта, возводили долговременные оборонительные сооружения. Штаб партизанского движения Карельского фронта решил снова потревожить врага, дать понять ему, что советские партизаны могут наносить удары в любое время года. Мы получили приказ: во второй половине декабря объединенными силами двух отрядов нанести внезапный удар по зенитным батареям и аэропорту противника в районе Сальмиярви. Командовать сводной группой поручалось мне.

Одновременно специальной группе из 17 человек поручалось провести разведку в районе никелевого комбината. Командиром был назначен Иван Сычков, разведчик из отряда «Большевик Заполярья».

От базы до района Сальмиярви примерно 300 километров. Наша радиостанция «Северок» на таких расстояниях не всегда обеспечивала надежную связь, поэтому мы решили вторую такую же радиостанцию оставить в качестве промежуточной на одной из сопок Кучин-тундры. Радист Николай Кислицын вместе со своей охраной почти десять дней просидел в снежной яме без горячей пищи, не имея возможности выбраться из нее в дневное время.

До войны Николай работал связистом в Кольском районе. Этот спокойный, добродушный, исполнительный партизан был способен выполнить, кажется, любое задание, перенести любые трудности и лишения. В августовском походе радист Кислицын со своими сослуживцами подрывал опоры линии высокого напряжения.

С самого начала наш первый зимний поход осложнила погода: три дня шел снег с дождем. Валенки и одежда намокли, а затем, как только ударил крупкий мороз, — «сели», стали жесткими и тесными.

В сводной группе насчитывалось 120 человек. Шесть оленей тащили за ними «кережи» — фанерные лодочки для транспортировки раненых. Мы, как гусеничный трактор, оставляли после себя целую дорогу. Вскоре после перехода линии вражеских пикетов в небе появилось несколько ракет. Фашисты, видимо, обнаружили наш след и предупреждали своих.

Тяжело было в этом походе всему отряду, но больше всего пострадала группа Сычкова. На подступах к поселку Никель она была обнаружена. Завязался короткий бой, в ходе которого двое партизан погибли, а Петр Игумнов, командир отделения из отряда «Большевик Заполярья», получил тяжелое ранение. Партизаны уложили товарища на санки, сделанные из лыж, и стали с боем отходить. Игумнов понимал, что, буксируя его, группа не сможет быстро передвигаться. Он просил оставить его с оружием или пристрелить.

Рано утром на следующий день фашисты настигли партизан, завязалась ожесточенная перестрелка. В этом бою враг потерял около 50 солдат и офицеров. Но и партизаны понесли тяжелые потери. Из 17 человек вернулись только трое: командир группы Иван Сычков, командир отделения Петр Воронько и партизан Митяев из отряда «Большевик Заполярья».

Вести бои с противником пришлось и нашим основным силам. Произошло это при следующих обстоятельствах. Разведчики, с которыми шел А. С. Смирнов, услышали шум моторов и лай собак. Пока мы лежали на снегу и строили догадки, что это может быть, прилетели наши самолеты и стали бомбить аэродром. Зенитчики врага открыли огонь.

Мы уже порядком устали, замерзли. А. С. Смирнов достал фляжку со спиртом и налил каждому по крышке. Выпили и закусили снегом. Так вот и отметили Новый год, без отрыва от боевой деятельности.

После бомбежки осторожно двинулись вперед. Аэродром находился примерно в шести — восьми километрах. Услышав в отдалении лай собак, какие-то команды на немецком языке, мы остановились. Решили не рисковать, дожидаться рассвета.

Как выяснилось, по соседству с нами устроила привал карательная группа, очевидно, искавшая партизан. Немцы развели костер. Не зная этого, командир взвода Колтаков решил, что это кто-то из партизан, нарушив приказ, развел огонь, подошел поближе и окликнул сердито. В ответ раздалась автоматная очередь.

Наш отряд сразу же принял боевой порядок, завязался бой. В ходе его мы потеряли двух человек убитыми и двое получили ранения.
К вечеру вышли к озеру. Лыжи скользили плохо. Прямо впереди мы увидели в небе ракеты, а слева и справа, над ущельями, ракет не было. Разгадав уловку противника, который хотел заманить нас в ущелье, мы взяли курс прямо на завесу ракет. И все обошлось благополучно.

Моральное и физическое истощение давало о себе знать. Комсомолец Саша Ефремов запросился в «кережу» — тот, кто ложился в нее, обрекал себя на смерть, замерзая через несколько дней или даже через несколько часов. Помню последний разговор с Сашей. Он стоит у лыжни, я подхожу и спрашиваю: «В чем дело, почему не идешь?». А он просит: «Товарищ командир, расстегните мне пуговицы». Ефремов так закоченел, что не мог расстегнуть брюки…

Ночь застала отряд в лесу. Неподалеку слышались выстрелы. Учитывая, что люди вконец измотаны, я дал приказ остановиться и разжечь костры. Не успели попить чаю, как вдруг появился с востока наш бомбардировщик и, ориентируясь на костры, сбросил две бомбы. Летчик, конечно, не подозревал, что у огня грелись советские партизаны. Бомбы упали в 200 -300 метрах. Я дал приказание немедленно уходить.
Усталость и стужа подкосили многих. Мы даже образовали своего рода «похоронное бюро», которое обязано было фиксировать смерть, изымать снаряжение, личные вещи и хоронить мертвых.

С огромным трудом добрались до временной базы в районе Кучин-тундры. Здесь мы встретили Ивана Сычкова, который рассказал нам о гибели товарищей из его группы.

На южных склонах Кучин-тундры сделали большой привал, развели костры. Еды никакой: у кого сухарь-два, у кого крошки, а у иных и того нет. Люди опухли от голода, обморожены, а идти предстоит еще не менее 60 километров.

Даю указание выяснить характер болезни и степень обморожения партизан. Оказывается, четверо при смерти, а 56 человек имеют обморожения различной степени и фактически не могут двигаться. По радио запрашиваю самолеты или оленью райду. Получаю ответ: самолет выслать не можем, командование 82-го погранотряда направляет оленьи упряжки.

Вскоре на отряд налетают «рама» и восемь истребителей. Они, кружа, пикируют, обстреливают и бомбят минут десять. Наши потери — двое раненых.

Отряд растянулся на добрых десять километров. Замерзшие, измученные, оборванные, кто на двух лыжах, кто на одной, кто с одной палкой, а кто и вовсе без палки, — все передвигались из последних сил. Ночью сошел с ума партизан из смирновского отряда. Он побрел куда-то, не разбирая дороги. Дежурный Малышев и еще двое партизан догнали его. На вопрос: куда направился? — он ответил: «Разве вы не чуете запах печеного хлеба?». Ребята поняли, что он тяжело болен: «Послушай, если здесь есть столовая, то только для гражданских, туда не впускают с оружием». Он без сопротивления отдал автомат, гранаты и финский нож. Его уговорили потерпеть и идти вместе со всеми. Партизан стал раздавать всем остатки своих сухарей. Через несколько часов он умер.

Хочу упомянуть об исключительных качествах Петра Евсеева. Когда политруки представляли мне данные о больных, раненых и обмороженных, Евсеев сообщил о всех партизанах своего взвода, но ни словом не обмолвился о том, что и у него обморожены обе ноги. Превозмогая боль, политрук продолжал идти еще около 70 километров.

Обмороженных партизан доставили в Мончегорский госпиталь. Туда к ним часто приезжали представители партийных и советских органов, родственники, пионеры. Многие ребята ходили с забинтованными руками и ногами. У Володи Волчка ампутировали восемь пальцев на руках и все пальцы на ногах. (Мне лично повезло — почернел лишь большой палец на правой ноге, но я никому не сказал об этом и ограничился самолечением.)

Почти ежедневно в госпиталь приходила мать командира отряда «Большевик Заполярья» А. С. Смирнова, которая жила тогда в Мончегорске. Партизаны называли ее «наша мама». Она много рассказывала о том, как в годы гражданской войны вместе с мужем дралась против белых. Ей верили — это была женщина богатырского сложения с суровым взглядом. После «текущего и капитального ремонта» многие вернулись в отряд, хотя имели полное право на отдых.

В марте 1943 года большая группа наших партизан была награждена орденами и медалями, которые вручали нам начальник штаба партизанского движения Карельского фронта генерал-майор Вершинин и первый секретарь Мурманского обкома партии Старостин.
В середине июня 1943 года отряд снова вышел в тыл врага. Перед походом состоялось открытое партийное собрание, на котором я рассказал о предстоящей операции. Затем мы устроили маленький концерт художественной самодеятельности.

Анатолий Казаринов играл на гармонике, а повар Зверочкин исполнял «цыганочку». Воронов сплясал «вологодскую». Не остался в стороне и я.
Операцию мы проводили небольшими группами с промежуточной базы. Группа начальника штаба Власова успешно провела разведку в районе Талвикюля, группа командира взвода Зайцева в районе Магалло обнаружила вражеский гарнизон и разбросала там множество листовок на немецком и финском языках. Группа командира взвода Колычева разведала пикет противника у озера Аллайоки. Большая часть отряда под моей командой занималась диверсиями на шоссе. Мы уничтожили два автобуса, две опоры высоковольтной линии электропередачи, четыре столба линии связи и подземный кабель.

Мы испытывали те же трудности, что и обычно. Только не пришлось голодать, так как специальная группа партизан во главе с А. Паневкиным сумела доставить на промежуточную базу дополнительный запас продовольствия. Продукты разделили по взводам, причем весы сделали из березовой палки, а гирями служили плитки тола.

Операция прошла тихо, если не считать коротких перестрелок при отдыхе. Мы вернулись на Ударную без потерь.

После непродолжительного отдыха отряд получил приказ выйти на линию боевого охранения и непрерывно тревожить пикеты и подвижные наряды врага. Это делалось для того, чтобы отвлечь внимание противника от района, где действовал отряд «Большевик Заполярья».

15 июля по радио мы получили сообщение из отряда Смирнова, что взрывом мины партизану Андрееву оторвало ногу; военфельдшер Шура Артемьева получила осколочное ранение. Больше всех переживал мой связной Виктор Толстобров. Еще бы! Ведь Шура Артемьева была его симпатией. На мой вопрос: «Когда будет свадьба?» — Виктор неизменно отвечал: «После войны» — и напевал.

Одержим победу,
К тебе я приеду
На горячем вороном коне.

О свадьбе я напомнил Виктору неспроста. У нас уже была подобная история. Командир второго взвода Иван Колычев влюбился в Лиду Бочковую. Однажды во время обхода я зашел в девичью землянку и застал их вместе. Иван, как голубь, что-то нежно «ворковал» девушке. Да так увлекся, что и не заметил моего появления.

На другой день Колычев пришел ко мне в землянку и объявил:
— Товарищ командир, я решил жениться.
— На ком?
— На Лидии Ивановне.
— А она-то согласна?
— Да, согласна.
Я предложил Колычеву написать рапорт. Вскорости зашла ко мне и Лида. Обстоятельно поговорив с ней, спросил: 
— Всерьез ли и надолго?

Лида ответила, что все это всерьез, раз и навсегда, что они с Иваном давно любят друг друга.

В ближайшую субботу начальник штаба зачитал перед строем приказ о том, что отныне Колычев и Бочковая — супруги и им разрешается вместе находиться в мужской землянке, вместе питаться и отдыхать. А вечером «сыграли» свадьбу.

Лидия Ивановна была у нас до октября 1943 года, а затем по состоянию здоровья оставила отряд: будущей матери требовался покой.
Лидия Бочковая была участницей многих боевых походов, вместе с нами преодолевала невероятные трудности зимой 1942 года. Однажды грузовик, в кузове которого она находилась, провалился под лед. Трудно даже представить, как она выбиралась из студеной воды, как затем по морозу в промокшем полушубке три километра добиралась до ближайшего лесоучастка.

OTНЫHE HECЕКРEТНO

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Литература | Оставить комментарий

По вражеским тылам — часть 2

С. КУРОЕДОВ

…Отряд продолжал выполнять боевые задания. Как-то в тылу противника во время большого привала наш пост охраны задержал трех неизвестных людей. На допросе они заявили, что на днях бежали из немецкого лагеря, находящегося где-то на севере Финляндии. Однако их холеные лица, компас, обнаруженный в спичечном коробке, — все это настораживало. Те ли они, за кого себя выдают?

Встал вопрос: что делать с пленными? Одни предлагали расстрелять, другие — отпустить, третьи — принять в отряд. Наконец решили передать их пограничникам. Но как? Мы идем на задание, погранполк от нас в 40 — 45 километрах. Отправить с одним-двумя сопровождающими — рискованно. Выделили для конвоя отделение Никифорова. Сразу хочу сказать, что пленные были доставлены по назначению. Пограничники провели соответствующую работу, и «бывшие заключенные» подробно рассказали о том, когда и как их завербовали во вражескую разведку, с какой целью пробирались на советскую территорию. Командир погранполка выразил нам благодарность за поимку вражеских агентов.

Отряд двинулся в район Питкаярви, чтобы, как было приказано, уничтожить местный гарнизон. Провели, как обычно, разведку, разбились на боевые группы и с рассветом начали операцию. Все было сделано молниеносно, четко. Потерь нет. Лишь один партизан — Сенько — был ранен и то совершенно случайно. В дом, откуда противник вел огонь, Сенько бросил противотанковую гранату. Но она попала в переплет рамы и взорвалась снаружи. Рухнувший вниз деревянный простенок придавил партизана. Командир взвода А. Казаринов, командир отделения М. Соколов и еще кто-то вытащили Сенько из-под бревен. Нести раненого по болотам и сопкам даже вчетвером было тяжело: к концу дня на плечах у носильщиков появились кровавые ссадины. Маскировать след мы не могли, поэтому за нами тянулась хорошо заметная тропа.

Через 20 километров устроили на берегу озера большой привал с кострами. Ведь люди не спали около трех суток. Набрали грибов, ягод, сварили их и с аппетитом съели. Отдыхать отошли подальше от костров, в сопки. Расчет простой: если нас преследуют каратели, то, наткнувшись на потухшие костры, они посчитают, что мы уже снялись с места.

На сопке расположились повзводно, выставив четыре парных поста. Рано утром дежурный по отряду доложил, что на месте нашего вчерашнего привала виден дым. Я подполз постовым и убедился, что нас настигли немцы. Посовещавшись накоротке, приняли решение: самим напасть на противника. Лучше всего ударить со стороны дороги, чего фашисты никак не должны были ожидать.

Партизаны под командованием Федора Маклакова зашли в тыл гитлеровцам и с криками «ура!» бросились на них. Ф. Маклаков, И. Мужиков, В. Толстооров, А. Большаков, Н. Лунь, В. Бондарчук, К. Головин, С. Лисовский, С. Шарапов поливали фашистов автоматным огнем.
Партизаны убили более сорока немцев, уничтожили радиостанцию, с помощью которой каратели сообщали командованию о результатах погони. Мы в этом бою потеряли С. Шарапова, Ф. Маклакова, С. Лисовского и других товарищей.

Теперь мы вынуждены были изменить маршрут движения. Чтобы не наскочить на засаду, пришлось идти через большие топкие болота, взбираться и спускаться по отвесным скалам. Сложнее всего было спускать раненых с высокой и очень крутой скалы. Их обвязывали веревками. И от этих «жгутов» по всему телу растекалась нестерпимая, чудовищная боль. Но именно эти-то скалы нас и выручили — немцы не могли допустить мысли, что кто-нибудь сможет здесь пройти.

Теперь враг, видимо, понял, что имеет дело с организованным партизанским войском, которое не удастся уничтожить только силами карательных отрядов, и решил действовать с воздуха. 14 сентября на основную базу совершили налет восемнадцать самолетов, на следующий день — семнадцать.

Итак, 35 самолетов пытались стереть с лица земли нашу базу, сбрасывая тонны бомб, расстреливая из пулеметов лесные заросли. А между тем потери у нас — самые минимальные. Дело в том, что еще весной мы построили ложные землянки. На них как раз и пришлась большая часть бомб. А настоящие землянки остались невредимыми.

Наступила глубокая осень. В последних числах сентября мы отправились на уничтожение большого пикета, откуда, как с трамплина, к нам нередко забрасывали вражеских лазутчиков. Вскоре мы оказались на очень тяжелом участке: много валежника, камней — приходилось прыгать с валуна на валун. К вечеру сильно устали, пришлось заночевать в этих «каменоломнях». Проснулся я оттого, что почувствовал вдруг под боком воду. Стал поднимать плащ-палатку, а на ней — толстый слой снега. Вылез наружу, глянул вокруг и даже напугался — ни души, все укрыты снежным покрывалом.

Подъем, завтрак и — в путь. На подступах к пикету пришлось переходить речку по обледеневшим бревнам. В отряде появились больные. Вынуждены были отправить семь человек назад, на базу.

6 октября подошли наконец к пикету. Устроили засаду. Пролежали девять часов на снегу, безрезультатно — ни одной живой души. Тогда решили идти по тропе через минное поле и уничтожить пикет. Наша спецгруппа благополучно прошла заминированные участки и забросала вражеские землянки гранатами и термитными шарами.

В декабре 1943 года в отряд прибыли представители штаба партизанского движения и обкома партии. Был разработан план нового зимнего похода. На сей раз командиром сводной группы назначили А. С. Смирнова, меня — заместителем. Задача похода — пробраться в глубокий тыл и внезапно ударить по одной из вражеских баз.

Еще на дальних подступах к объекту нас обнаружили, потом навязали встречный бой, и мы вынуждены были отойти. Отдохнули пару суток и начали все сначала. Через два километра отряд столкнулся с группой противника, которая численно превосходила нас в три-четыре раза.
Завязался бой. Я, Виктор Толстобров и мой заместитель по разведке Алексей Галаев примкнули к взводу Анатолия Казаринова, который должен был атаковать противника справа. Толстобров и Галаев успели проскочить поляну, а меня прижал к земле свист пуль. Затем, не поднимаясь, я снял вещевой мешок и откинул его чуть левее, а сам отполз вправо. Фашисты продолжали стрелять по мешку.

Наконец первый взвод, обойдя поляну, рванулся на высоту. Противник стал поспешно отступать.
После этих двух скоротечных схваток мы вынуждены были вернуться на основную базу. По пути случилась большая неприятность. Отряд двигался по своей старой лыжне. Прошла разведка, я со штабом прошел уже весь первый взвод, и вдруг Алексей Прокопьевич Куделин — наш политрук — наскочил на мину.

Сначала взрыв мины я принял за нападение, дал команду по цепи: «Приготовиться к бою!». Но все было тихо, лишь слышались чьи-то стоны. Куделин лежал с раздробленными ногами и упорно повторял, будто извиняясь, что сейчас, вот-вот встанет… Его уложили на лыжные санки и потянули на буксире…

…Командование штаба партизанского движения, убедившись в нецелесообразности зимних походов, приняло решение отвести нас на отдых. Так мы оказались в Кольском зверосовхозе. Вскоре состоялась III районная партийная конференция. От нашего партизанского отряда делегатами были командир и комиссар отряда, помощник по комсомолу Мужиков, командир взвода Колычев и партизан Мурин.
На этой конференции меня избрали членом райкома партии. В зверосовхозе для партизан почти каждый день проводились лекции и доклады. К нам приезжали первый секретарь Мурманского обкома партии Максим Иванович Старостин и начальник штаба партизанского движения фронта генерал-майор Сергей Яковлевич Вершинин.

Вскоре мы снова отправились на свою партизанскую высоту, в наши относительно теплые и уютные землянки. После непродолжительной подготовки отряд вышел в поход и успешно провел боевую операцию на дороге Петсамо — Рованиеми.

С фронтов поступали радостные вести. Наши войска гнали гитлеровцев на запад. Готовились к удару и войска Карельского фронта. Чтобы иметь более полные данные о противнике, требовался «язык».

Наш отряд вновь оказался в глубоком тылу противника. Мы снова взорвали мост, линию связи и линию высокого напряжения и, главное, захватили пленного. Во время боя немец — старший ефрейтор горноегерской дивизии — был легко ранен в ногу. Паня Шорохова сделала ему перевязку и скомандовала: «Вперед!». Несколько дней «язык» исправно шагал под охраной Антона Биргета. Мы держали курс на свою базу. Где-то по пути нашего движения находился финский поселок Талквикюль. Я помнил просьбу начальника опергруппы подполковника Георгия Ивановича Бетковского разведать, если удастся, какой там гарнизон. Я выслал к поселку трех разведчиков. Задание они выполнили. И на другой день догнали нас.

Примерно через сутки мы остановились на привал. Усталые люди садились на землю и тут же засыпали. Отдых внезапно прервался стрельбой из винтовок и автоматов. Заработал ручной пулемет Семена Долотовского: противник подошел вплотную и стал окружать нас. Я дал команду приготовиться к бою, а группе, охранявшей пленного, приказал начать отход. Пули свистели над головами. На наших глазах пленный был ранен вторично, на этот раз самими же немцами. Пуля прошила ему руку навылет. «Языку» сделали перевязку, и партизаны повели его к базе.

Бой был коротким, но жарким. Не умолкая строчил пулемет Долотовского. Но вдруг его дробные звуки оборвались. Паня Шорохова решила, что Семен ранен, и по открытой поляне поползла к нему на помощь, но сама попала под вражескую пулю.

Позже Антон Биргет писал в стенгазете: «В последнем бою не стало нашей Пани. Нет больше с нами сероглазой «Капли». Мы никогда врагу не простим этого. За нашу «Каплю» он прольет потоки своей черной крови. Мы отомстим за тебя, Паня!». Обстановка была крайне тяжелой. Мы уже потеряли шесть человек убитыми, троих партизан ранило. К тому же мы находились на открытой местности, и продолжать бой в таких условиях было безрассудно.

Я дал указание начать отход под прикрытием первого и разведывательного взводов. Однако метров через двести путь отряду преградила глубокая речушка. К счастью, на берегу кто-то нашел два толстых бревна, по которым, как по мосту, мы и перебрались на противоположную сторону.

Здесь мы могли считать себя почти в безопасности. На опушке леса произвели сбор, отправили к базе группу раненых и больных партизан.
В бою был тяжело ранен комсомолец Миша Ленкин. Пуля застряла где-то в нижней части позвоночника. В сложившейся обстановке мы не имели возможности нести раненого почти тридцать километров до базы. Я сказал об этом Мише: «Если хочешь жить и если тебе дорога жизнь твоих товарищей, то иди сам — хоть на четвереньках, зубы ломай, но терпи и иди». И Ленкин, мужественный Миша Ленкин, прошел эти страшные километры, даже преодолел две водные преграды. Перейдя речку Акким, он упал и не смог уже подняться. Прибывшие на подмогу пограничники доставили Мишу на носилках к себе в подразделение.

Основные силы отряда, оторвавшись от преследования, также направились к базе. Через речку Акким перебрались на плотике: по два-три человека «за рейс». Вскоре, закончив переправу, мы двинулись к сопке, где к этому моменту уже находилась группа А. М. Малышева с пленным. Здесь впервые за последние восемь или девять дней люди наконец смогли спокойно отдохнуть. На базу прибыли лишь на следующий день вечером.

Во второй половине января сорок третьего года, когда мы немного оправились после «зимней эпопеи», меня и Александра Сергеевича Смирнова вызвали для доклада в областной комитет партии. Приняв нас, М. И. Старостин стал обстоятельно расспрашивать о походе в тылы противника, о состоянии здоровья партизан, о том, как переносят тяготы партизанской жизни наши девушки. Затем секретарь обкома спросил, чем нам надо помочь, в чем мы нуждаемся. Мы высказали наши просьбы, которые, должен сказать, были вскоре удовлетворены.

Наш отряд имел свое небольшое животноводческое хозяйство: четыре лошади и двадцать восемь оленей. Лошадьми занимался бывший заведующий Мурманским гороно Иван Григорьевич Лукшин, а оленями — Ефим Петрович Логинов из Саамского района. После войны супруга Логинова стала матерью-героиней, их сын, Михаил Ефимович, заведовал красным чумом в селе Поной.

Иван Григорьевич Лукшин был уже в годах. Невысокого роста, тучный — ни один ремень не сходился на нем, — Иван Григорьевич долго и настойчиво просил, чтобы его хоть раз взяли в поход. Однажды я решил все-таки удовлетворить его желание. Но, как и следовало ожидать, Лукшин за несколько дней похудел, ослаб и убедился сам, что человеку его лет такие походы не под силу.

Однако мы сочли возможным оставить Ивана Григорьевича в отряде. Назначили его конюхом. Поначалу Лукшин не знал даже, с какого боку подойти к лошади. Но очень скоро из него получился хороший коневод.

Лошади и олени сослужили нам верную службу. На них мы перевозили на базу продовольствие, боеприпасы, горючее, дрова, бревна. Олени выручали нас и тогда, когда не хватало продуктов. Они были своего рода «ходячим мясом» и облегчали наше полуголодное существование.

…В партизанской борьбе успех дела, как правило, решала внезапность. Для этого надо было так проходить линию боевого охранения или вражеские контрольные тропы, чтобы противник не смог заметить нас.

Летом мы широко развертывали отряд по фронту. Запрещалось идти след в след, сбивать мох, ломать сучья, бросать на землю окурки. В зимнее же время линию охранения проходили ночью или в ненастную погоду. Однако на второй или третий день противник обнаруживал нашу лыжню и немедленно вызывал авиацию, которая доставляла нам много неприятностей. Если летом нас мог укрыть даже небольшой березняк, то теперь пилот легко обнаруживал не только следы, но и самих партизан.

Зимой мы не имели возможности останавливаться на большие привалы и разводить костры, а без тепла и горячей пищи, без нормального отдыха люди выматывались быстро. После десяти-двенадцати дней похода партизаны начинали чувствовать тяжелую усталость, безразличие ко всему. Руководить отрядом в таких условиях было очень трудно. На привалах, даже коротких, часовые нередко засыпали. Мы вынуждены были принимать строгие меры.

Однажды после боя, когда охране отряда надлежало быть особенно бдительной, один часовой заснул. Дежурный по отряду взял у него оружие, поставил на пост другого партизана и доложил о случившемся комиссару отряда. Когда они вместе пришли на пост, часовой все еще продолжал спать. Дежурный напомнил комиссару, что есть приказ поступать со спящим часовым, как с предателем.

Комиссар приказал разбудить партизана и отправить во взвод. Дежурному он сказал, что сам доложит командиру об этом происшествии. Но об этом я узнал только через две недели, уже на базе. Васильев спросил, буду ли я настаивать на исполнении приказа. Я ответил, что сейчас, когда мы дома, применять такую крайнюю меру нельзя и следует, наверное, ограничиться дисциплинарным взысканием. Комиссар согласился со мной.

Переходы и привалы, отдых и охрана отряда имели свои особенности в зависимости от времени года. Зимой тяжело было разведчикам, которые прокладывали лыжню, меняясь через каждые 50 — 100 метров. Скользить по готовой лыжне было куда легче, чем пробираться летом по болотам и сопкам. Зато в летнее время куда лучше отдыхать на привалах.

В любую пору года каждый имел в запасе сменные портянки или шерстяные носки. Вымокшие портянки и носки партизаны обычно засовывали под нижнюю рубашку, где они за время перехода просушивались. Уходя в тыл противника, почти никто не брал с собой бритвенных приборов. У многих вырастали настоящие дедовские бороды.

Была в отряде своя партизанская художественная самодеятельность. Создателем и руководителем ее был командир взвода Анатолий Казаринов, запевалами — А. Федунов и П. Шорохова, А. Галаев сочинял и сам исполнял острые, веселые куплеты.

Больше всего партизаны любили песню «В чистом поле…»
В чистом поле, под ракитой,
Где клубится по ночам туман,
Там лежит в сырой земле зарытый
Молодой советский партизан.

Может, оттого и полюбилась партизанам эта грустная песня, что знали: горькая, но гордая участь — отдать жизнь за Родину — выпадет на долю многих из них. Не миновала она и чекиста Алексея Галаева.

Сотрудник управления КГБ лейтенант Алексей Галаев был жизнерадостный, веселый, находчивый воин-партизан. Наиболее ярко его боевые качества проявились в операциях 1944 года. В это время войска 14-й армии готовились к решительному удару по врагу в районе Печенги. К нам в отряд прибыл начальник опергруппы штаба партизанского движения Карельского фронта подполковник Г. И. Бетковский. Он привез приказ штаба партизанского движения фронта о том, что мы, партизаны отряда «Советский Мурман», в июле-августе 1944 года должны действовать в глубоком тылу противника, что, наряду с уничтожением живой силы и техники противника, обязательно должны добыть «языка» из глубокого тыла, поскольку командованию крайне необходимо лучше знать положение дел о наличии войск противника.

В теплый погожий день 9 июля 1944 года отряд подошел к дороге Печенга — Рованиеми севернее населенного пункта Ивало. Провели разведку местности и, несмотря на то, что было три часа дня, приняли решение: операцию проводить (до этого боевые операции проводились только в ночное время).

На участке в 450 — 500 метров между двумя местами организовали засаду, разбили отряд на боевые группы, поставив конкретную задачу перед каждой из них. В центре, поблизости у дороги, оставили две группы специально для захвата пленных. Одну из этих групп возглавлял Алексей Галаев.

Долго нам ждать не пришлось. Не прошло и получаса, как на дороге появились четыре грузовые машины с солдатами, направлявшиеся к линии фронта. Как только машины миновали мост, последовал его взрыв. Для нас это служило сигналом начала атаки и подрыва второго моста, а также подрыва опор линии связи и электролинии высокого напряжения. Фашисты заметались, стали выпрыгивать из машин, но меткие пули партизан настигали их всюду.

В эти жаркие минуты две центральные группы делали все для того, чтобы взять пленного. И это удалось сделать первой группе, возглавляемой Алексеем Галаевым. В составе этой группы был связной командира отряда Виктор Толстобров. Группа действовала исключительно смело. Алексей Галаев и Виктор Толстобров в этом бою были смертельно ранены.

Партизаны взяли в плен младшего командира горноегерской дивизии немцев. В ходе операции были уничтожены четыре машины, взорваны два моста, опоры линии связи и две П-образные опоры линии высокого напряжения.

Несколько слов о базе. Строилась она без проектов, без смет, без единой копейки. Материалом служили сосна и ель. Бревна заготавливали в лесу, от стройплощадки за два километра. Доставляли на лошадях, оленях, а часто и на собственных плечах. Из бревен делали сруб и ставили его в котлован примерно на две трети высоты. Стенки сруба и потолок заваливали грунтом. Крышу основательно маскировали мхом и ветками.

Во взводной землянке на двойных нарах размещалось до 30 человек. В углу был отгорожен без дверей чуланчик для командира и политрука. Пол устилали бревнами, обтесанными наполовину. В стене, у места, где стоял стол, делалось небольшое окошко.

Наша командирская землянка, в которой жили комиссар, я и мой связной, была самой маленькой, не больше шести квадратных метров. Построили ее И. Назаров и М. Мурин. Помогал им Виктор Толстобров. Неподалеку находилась штабная землянка. Здесь обычно решались различные хозяйственные и медицинские вопросы, составлялись сводки, докладные записки, готовились приказы и т. д.

По соседству с нами примерно в таком же количестве землянок размещались партизаны «Большевика Заполярья». Общей для отряда была только банька…

От наших ударов противник потерял около 150 человек убитыми и ранеными, в том числе трех офицеров. Партизаны взорвали 4 моста, 18 телефонно-телеграфных столбов, 6 опор линии высокого напряжения, уничтожили более 50 километров телефонно-телеграфной связи, 5 автомашин, радиостанцию, 13 жилых домов, 10 складов, 4 дзота.

Многие партизаны прошли по тылам врага от четырех до пяти тысяч километров. О боевых действиях отряда несколько раз сообщали сводки Совинформбюро. 59 партизан были награждены орденами и медалями Советского Союза, из них 11 человек — дважды.
Погибли в боях 25 партизан, умерли в госпиталях от обморожений и ранений трое, замерзли пятеро, отчислен по ранению и болезни 31 человек, пропал без вести 1 человек.

OTНЫHE HECЕКРEТНO

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Литература | Оставить комментарий

Накануне войны — часть 1

В. СТЕНЬКИН

В начале июля сорокового года начальник Мурманского управления НКВД Александр Владимирович Горелов, просматривая поступившую почту, обратил внимание на необычное сообщение из Москвы:

«В ближайшие дни в Мурманск сроком на четыре-пять месяцев прибудет помощник военно-морского атташе Германии корветтен-капитан Вильгельм Шторх, 42 лет, уроженец города Хемниц.

Шторх дважды находился в Советском Союзе: в 1922 году в качестве служащего нефтяной фирмы «Дерутр» и в 1934-м — как представитель немецкой пароходной компании «Дойче Леванте Линие». Свободно владеет русским языком.

Из достоверных источников известно, что Шторх является офицером военной разведки и, несомненно, попытается использовать свое пребывание в Мурманске во враждебных целях. Предлагаем принять активные меры по выявлению и пресечению разведывательной деятельности и других подрывных акций со стороны корветтен-капитана Шторха.
О проведенных мероприятиях и полученных материалах информируйте».
Такие письма поступали нечасто.

Горелов позвонил начальнику отдела старшему лейтенанту госбезопасности Филину, тот оказался на месте.
— Сергей Максимович, зайди ко мне!
Через несколько минут Филин вошел в кабинет.
— Садись, интересный документ получен, на вот, почитай. Филин не спеша прочитал письмо.
— Что скажешь?
— Будем думать, Александр Владимирович, готовиться к встрече.
— Надо задействовать все наши возможности, чтобы ни один шаг Шторха не остался незамеченным. Понимаете, ни один шаг. Подберите лучших сотрудников, освободите их от всех прочих дел.

Начальник управления достал из шкафа форменную фуражку. Сергей Максимович тоже поднялся и направился к выходу.
— Сейчас я должен уехать на заседание, — сказал Горелов, остановившись на середине кабинета, — завтра поговорим подробнее.
Вернувшись к себе, Филин перечитал письмо. «Знать каждый шаг, — вспомнил он слова, дважды повторенные начальником управления. Такое указание нелегко выполнить. Как определить значение того или иного действия, скрытый смысл какой-то встречи, телефонного звонка, поездки?

Немного поразмыслив, Филин вызвал сотрудников отдела — младшего лейтенанта госбезопасности Бориса Ивановича Кузнецова и сержанта госбезопасности Валерия Дмитриевича Смирнова, которых решил подключить к работе по делу Шторха.

Борис Кузнецов работал в отделе чуть больше двух лет, с момента образования Мурманской области, прибыл сюда после окончания Саратовского военного училища войск НКВД СССР, волжанин, невысокого роста, подвижный, сообразительный.
Валерий Смирнов работает в управлении второй год, направлен в органы НКВД по партийной мобилизации, как тогда говорили. В отличие от своего товарища, он был рослым и медлительным, свои поступки обдумывал основательно.

Втроем они просидели до полуночи, обсудили расстановку и использование сил, договорились о том, кто чем занимается и за что отвечает.
Шторх приехал в Мурманск во вторник девятого июля, поселился в гостинице «Арктика», где для него был забронирован двухкомнатный номер, выходивший окнами на площадь, которую мурманчане в обиходе называли площадью Пять Углов. Два дня знакомился с городом, ни с кем не встречался, никаких учреждений не посещал.

В четверг Шторх с утра отправился в морской порт. Там разыскал здание управления, зашел в кабинет помощника начальника порта капитана второго ранга Виктора Викторовича Кудряшева. Представился и сообщил, что приехал в Мурманск, чтобы ознакомиться, как идут дела на базе и в заливе Западная Лица: с разрешения советской администрации немцы создавали там морскую базу, что давало официальный повод для пребывания их представителей на Кольском полуострове. В залив были введены теплоход «Венеция» и несколько торговых судов.

Кудряшев знал обо всем этом и был готов к встрече с помощником военно-морского атташе.
— Садитесь, пожалуйста, — любезно пригласил он. — Я слушаю вас, господин Шторх.
— Мне надо поехать на нашу базу в Западной Лице, помогите с катером.
— Хорошо, я займусь этим делом. Когда вы хотели бы поехать?
— Если можно, в конце следующей недели. — Шторх достал сигареты, предложил Кудряшеву, тот не отказался.
— Постараюсь помочь.
— Весьма благодарен, господин капитан второго ранга. Я правильно называю ваше звание?
— Да, правильно, господин корветтен-капитан.
— Вы говорите по-немецки?
— Немного, значительно хуже, чем вы по-русски, — сказал Виктор Викторович.
— Это не удивительно: я не первый раз в России. А вам не приходилось бывать в Германии?
— Нет. — Кудряшев был в Германии, но посчитал, что откровенность с его стороны сейчас была бы излишней.
— Я думаю, теперь такая возможность представится — между нашими странами установились дружеские отношения.
— Надолго ли?
— Полагаю, что не менее чем на сто лет.
— Ого! Вы большой оптимист, господин Шторх!
— А вы?
— В общем я тоже доверчивый, но в этом вопросе боюсь делать долговременные прогнозы.
— Почему-то все русские, с кем мне довелось разговаривать, не верят в дружбу между нашими странами. — Шторх вновь достал сигареты, предложил Кудряшеву. Оба закурили.
— Наверное, потому, что слишком много проблем накопилось, — сказал Виктор Викторович, сплюнув табачную крошку.
— А кто виноват в этом?
— В таких делах пусть разбираются дипломаты, — уклончиво ответил Кудряшев. — Я — человек военный.
— Позвольте возразить вам: все люди должны думать о том, как наладить и сохранить добрые отношения между нашими странами, тогда оправдается мой прогноз.
— Дай бог, дай бог. — Кудряшев потянулся за бумагами.
Шторх понял этот жест как предупреждение об окончании беседы, поднялся.

Встал и Кудряшев, протянул гостю руку. По долгу службы он знал, что немцы ведут строительство дорог стратегического значения, возводят укрепления близ советских границ, концентрируют войска. Для чего? Есть все основания предполагать, что гитлеровцы если не готовятся к нападению на Советский Союз, то не исключают войну между нашими странами. Кажется, хитрит господин Вилли Шторх, не без оснований подумал Виктор Викторович, пытаясь разгадать истинный смысл слов Шторха.

…В пятницу утром корветтен-капитан снова пришел к Кудряшеву — тот накануне известил его, что разрешение на поездку получено. Тепло поздоровавшись с гостем, Виктор Викторович пояснил:

— Мне пришлось пойти на небольшую хитрость — придумать повод для моей поездки туда, так проще заполучить катер. Не помешаю вам?
— О, что вы, что вы! Напротив, очень кстати: у капитана «Венеции» день рождения, и он будет рад принять вас в качестве дорогого гостя.
— А кто там капитаном?
— Корветтен-капитан Гаусгофер, отличный офицер и очень милый человек.
— Хорошо. Выезжаем сегодня в двадцать ноль-ноль. Вас устраивает такое время? — Кудряшев позвонил кому-то и уточнил: — Катер будет готов, — сказал он, кладя трубку. — Собираемся здесь, у меня.

Около восьми вечера Шторх появился в сопровождении неизвестного, который назвался Куртом Крепшем, сотрудником германского посольства в Москве.
— Я только вчера приехал, — пояснил Крепш. — Рад познакомиться с вами, господин Кудряшев. Мой друг Вилли тепло отзывается о вас.
— Благодарю, — пожалуй, несколько суховато проговорил Кудряшев: руководство санкционировало поездку со Шторхом, а тут непредвиденно возник еще один человек. «Может быть, отменить поездку, сослаться на какую-нибудь техническую причину», — подумал он и тут же отказался от этой мысли. Это могло вызвать недоверие к нему, к его возможностям. Решил взять ответственность на себя.

В пути шел оживленный разговор о жизни в Советском Союзе и в Германии, о взаимоотношениях между этими странами.
Виктор Викторович говорил по-немецки, потому что Крепш плохо понимал русскую речь.
— Я хотел бы, господин Кудряшев, видеть вас своим гостем в Германии, делаю вам приглашение, — неожиданно проговорил Шторх, положив руку на колено Кудряшеву.

Спасибо за приглашение, — поблагодарил Виктор Викторович. — К сожалению, мои возможности на этот счет слишком ограничены. Я очень интересуюсь Германией, особенно теперь, после ее блистательных побед в Европе, но перспективы для поездки туда пока не вижу.
— А что, это идея! — вмешался Крепш. — Если вы пожелаете, мы будем делать ходатайство через дипломатические и военные ведомства в Берлине и Москве. Я надеюсь на успех.
— Видите ли, у меня, как говорят русские, есть маленькое «но»…
— Какое «но»? — спросил Крепш с неподдельным удивлением.
— Три года тому назад арестован муж моей сестры, за месяц до получения институтского диплома.
— А где он учился?
— В Московском инженерно-экономическом институте.
— За что арестован?
— Ничего не знаю.
— Но вам доверяют, если разрешают работать на таком важном объекте, как морской порт, и встречаться с иностранцами. Ведь у вас строго с этим.
— Конечно, здесь мое положение неплохое, но, работая в Наркомате военно-морского флота, я выполнял работу во много раз важнее и интереснее, чем та, которой я занимаюсь сейчас…
— Вы считаете, что вас командировали сюда из-за ареста родственников? — спросил Шторх, закуривая.
— Думаю, что так. Мне кажется, на моих ногах висят гири. Вначале нарком подписал приказ о направлении меня на Черноморский флот, потом по непонятной причине отменил его и послал на Север. Мне поручили работу, которая не очень интересует меня и мало отвечает моей профессиональной подготовке…
— А вы возбуждали ходатайство о переводе?
— Да, конечно, и не один раз. Сейчас идет разговор, что меня вообще оставят здесь на должности помощника командира корабля.
— Я хорошо понимаю вас, дорогой Виктор Викторович, — сказал Шторх, кажется, первый раз называя его по имени и отчеству, — но для моего коллеги Курта, только что приехавшего в Россию, это трудно понять… Что могу посоветовать? Вы должны хорошо взвесить все обстоятельства и дать определенный ответ — согласны ли вы поехать в Германию. Учтите, после возвращения оттуда недоверие к вам усилится.
— Заявляю твердо: я согласен поехать в Германию, — с некоторым вызовом ответил Кудряшев. — Ну а что касается недоверия, то, как говорится, терять нечего: мне и теперь не доверяют…
— Хорошо. В таком случае мы начнем действовать. Так, Курт?
— Я готов к вашим услугам, сделаю все, что смогу.
— Вот и прекрасно!

Катер под ударом боковой волны резко накренился. Шторх, сидевший напротив Кудряшева, ткнулся головой в его живот и поцарапал нос о пуговицы форменного кителя. Поморщившись, достал из кармана платок, стал прикладывать его к носу.

На «Венецию» прибыли поздно вечером. Там на правах хозяина их встретил корветтен-капитан Гаусгофер, высокий, полнеющий блондин с бесцветными глазами. Он был капитаном этого судна и старшим офицером немецкой морской базы, создававшейся в заливе Западная Лица.
Гаусгофер пригласил Кудряшева — к нему, естественно, проявляя особую любезность, — Шторха и Крепша в салон, где уже был накрыт стол. Кстати, прибывшие крепко проголодались за дорогу: из-за непогоды и неполадок в моторе катер задержался в пути, так что в базу они попали позже, чем предполагали.

Пока мыли руки и приводили себя в порядок, Шторх, отвечая на вопросы хозяина, объяснил причину задержки.

Расселись вокруг стола. Гаусгофер открыл высокую узкую бутылку коньяка, наполнил рюмки.
— С чего начнем? — спросил он.
Шторх поднялся, одернул пиджак — он был в штатском, — пригладил и без того прилизанные волосы.
— Господа, сегодня нашему коллеге корветтен-капитану Гаусгоферу исполняется сорок пять лет. Дата не юбилейная, но все же примечательная. Я поздравляю дорогого друга с днем рождения и искренне желаю, чтобы его немалые заслуги перед фюрером и фатерляндом приумножились. Выпьем за это!

Все встали, подняли рюмки и соединили по немецкому обычаю мизинцы. Затем дружно выпили. Несколько минут молча закусывали, склонившись над тарелками из тонкого мейсенского фарфора.
Первым откинулся от стола Шторх. Очевидно, он считал себя связующим звеном между его немецкими друзьями и Кудряшевым и поэтому принял на себя роль тамады.

— Господа! Вторым провозглашаю тост за вечную дружбу между Германией и Россией; такую дружбу, в тисках которой задохнется надменный и коварный Альбион!
Этот тост, по-видимому, был рассчитан прежде всего на Кудряшева, которому Шторх при каждой встрече внушал, что главным врагом Советского Союза является Англия.

Когда выпили и немного утолили голод, Крепш неожиданно проговорил:
— Один мой родственник, занимающий высокое положение в военных сферах вермахта, рассказал мне по секрету, что месяц тому назад фюрер подписал приказ о подготовке к высадке десанта на английские острова, операция называется «Морской лев».

Сообщение Крепша вызвало оцепенение. Все понимали: если действительно есть такой приказ, то он является строго секретным. Как посмел Крепш разглашать военную тайну в присутствии русского?

Кудряшев тоже задумался: с какой целью Крепш откровенничает, как среагировать? И он сделал вид, что не придает значения этому факту.
— Я и Курт в дороге сделали предложение господину Кудряшеву, — первым заговорил Шторх после неловкой паузы, — посетить Германию в качестве нашего личного гостя. – Он посмотрел в сторону Гаусгофера, очевидно, давая понять тому, что ничего страшного не случилось. Кудряшев перехватил этот многозначительный взгляд.

— Отлично, Вилли! Я присоединяюсь к приглашению, — живо откликнулся Гаусгофер. — А ваше решение, господин Кудряшев?
— Вопрос нелегкий для меня, я говорил об этом, но приглашение принял. — Кудряшев поправил салфетку и обернулся к Гаусгоферу.
— Ну что ж, тогда выпьем за встречу в Германии! — Шторх поднял полупустую рюмку.
— Нет, у нас так не полагается, надо выпить полную, иначе желание не сбудется. — Кудряшев взял бутылку и долил его рюмку.

Все опять согласно выпили, закусывали бутербродами с икрой, деликатесами и фруктами, привезенными из Германии.
— Я считаю правильным решение фюрера, — вдруг заговорил захмелевший Гаусгофер. — Англия и Франция должны вернуть нам все, что мы потеряли по грабительскому Версальскому договору. Я полагаю, что больше шести недель Англия не выстоит.
— А вы не допускаете мысли, что Соединенные Штаты могут выступить в поддержку Англии? — спросил Виктор Викторович.
— Америка не выступит, момент упущен, и никакие поставки оружия уже не спасут Англию, никакие инъекции больному не помогут… А на открытое участие в военных действиях
американцы не пойдут.

Не слишком ли самоуверенны вы, господин корветтен-капитан? — Кудряшев почувствовал, что его слова резковаты и, может быть, немного даже бестактны в этой обстановке. Чтобы смягчить впечатление, добавил: — Черчилль недавно заявил, что война между Англией и Германией только начинается, и если даже они потерпят поражение в метрополии, то будут продолжать сражение, используя в качестве опорной базы территорию Канады.

— Вот там пусть и воюют! — Гаусгофер до неприличия громко расхохотался и, пошатываясь, направился в туалет.
Разошлись под утро. Кудряшев остался один в отведенной для него каюте. Выпитая им доза коньяка не была чрезмерной, и он чувствовал себя хорошо. Разделся, лег на подвесную койку, включил мягкий свет и стал обдумывать состоявшийся разговор. Прежде всего он обратил внимание на согласованность речей немцев. Заявление Крепша об операции «Морской лев» — это что? Оговорка болтуна? Вряд ли — не такой простак Крепш. А может быть, это специально подготовленная дезинформация? Какой смысл? Цель понятна: отвлечь внимание советского военного командования от подготовки агрессии против нашей страны.

Кудряшев уснул, не выключив двухлапого медного бра над койкой, излучавшего мягкий и теплый свет.

Утром, приведя себя в порядок после сна, снова уселись за стол. На этот раз пили только сухое вино. На какое-то время, словно забыв о присутствии Кудрявцева, Гаусгофер, Шторх и Крепш оживленно обсуждали между собою далеко идущие планы фюрера. Крепш и Гаусгофер восторгались ими, безоговорочно веря в то, что Германия станет самой сильной державой мира; Шторх был почему-то более сдержан.

— Скажите, господин Кудряшев, готов ли Советский Союз к большой войне? — неожиданно спросил Шторх, воспользовавшись паузой в беседе.
— С кем? — спросил Виктор Викторович, чтобы собраться с мыслями.
— Хотя бы с Германией.
— С Германией? — Кудряшев улыбнулся. — Вы противоречите себе, господин Шторх. Не далее как вчера вечером вы говорили о вечной дружбе между нашими странами, а сейчас…
— Правильно, говорил, — перебил Шторх. — Сейчас я спрашиваю отвлеченно, в принципе, что ли… Готова Россия к большой войне?
— Мне трудно судить об этом, — уклончиво ответил Кудряшев. — Я недостаточно информирован. Могу лишь сказать: русский человек добр, но когда его разозлят, становится храбрым до безумия… У нашей страны безмерное территориальное пространство, позволяющее маневрировать в случае необходимости; бесчисленны людские и материальные ресурсы, очень высок патриотизм народа…
— Следовательно, при любых условиях Россия победит? Вы верите в это? — не унимался Шторх.
— Верю! У известного русского поэта Тютчева есть такие строки: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить. У ней особенная стать — в Россию можно только верить».

Виктор Викторович разволновался, налил себе вина, сделал глоток, достал папиросу и стал разминать ее.
— Эти стихи написаны почти семьдесят пять лет назад, а значения своего не потеряли, — добавил он.
— У каждого народа есть свои поэты, воспевающие Родину, — вмешался Крепш.
— С этим трудно не согласиться. Я привел эти стихи потому, что они образно выражают ту мысль, которую высказал я, отвечая на вопросы господина Шторха.

После завтрака немцы вновь охмелели и легли отдыхать, а Кудряшев, сославшись на дела, пошел на пограничную заставу: нужно было оправдать перед попутчиками свою поездку в Западную Лицу. В обратный путь собрались лишь под вечер.

Виктор Викторович стоял на открытой палубе, курил, подставляя разгоряченное лицо освежающему ветру, и думал о цели вояжа, затеянного немцами. Никаких деловых вопросов они вроде бы не решали. Объяснение могло быть одно — спутники его преследовали разведывательные цели. Но что они могли разглядеть с катера в дождливую туманную погоду? Ведь он специально выбрал этот пасмурный день для намечавшейся поездки. Нет, если немцев и интересовали объекты строящейся в районе поселка Ваенга военно-морской базы Северного флота, то удовлетворить свою любознательность им, конечно же, не удалось.

Как потом выяснилось, Крепш и Шторх действительно имели прямые поручения от своих шефов — добыть схемы, дать описание и по возможности заполучить фотоснимки портов Кольского полуострова, расположенных поблизости укреплений, подъездных путей к порту, железнодорожных веток, электростанций, а также собрать сведения о внутренних водоемах, пригодных для посадки гидросамолетов. Перед выездом в Советский Союз каждый из них получил подробный инструктаж на этот счет. Уловку Кудряшева они, конечно же, разгадали, но вынуждены были смолчать.

— Большое спасибо, дорогой Виктор Викторович. — Шторх холодными длинными пальцами пожимал руку Кудряшева, прощаясь после окончания поездки. — Кстати, у меня есть к вам одна просьба, ну да ладно, потом…
— Говорите.
— Нет, нет, в другой раз, уже поздно.

Они спускались по трапу: впереди высокий и худой Шторх в кожаном пальто, за ним рослый, но уже довольно располневший Крепш в серо-коричневом форменном реглане. Виктор Викторович провожал их взглядом, пока они не скрылись за углом, а потом пошел в свою неуютную холостяцкую квартиру.

OTНЫHE HECЕКРEТНO

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Литература, Накануне войны | Оставить комментарий

Накануне войны — часть 2

В. СТЕНЬКИН

На следующий день Кудряшев встретился с начальником управления. Это была не первая их встреча.

Горелов тепло приветствовал его, пригласил сесть, предложил папиросу.

— Виктор Викторович, я хотел бы послушать отчет о вашей поездке в залив Западная Лица. Не возражаете, если я приглашу начальника отдела Филина?
— Сергея Максимовича? Конечно! А то он, знаете ли, что-то косится на меня в последнее время, — проговорил Кудряшев, улыбаясь.
Александр Владимирович позвонил Филину.
— Здравия желаю! — официально поздоровался тот, увидев в кабинете Кудряшева, с которым был малознаком.
— Познакомьтесь, Сергей Максимович, это — капитан госбезопасности Кудряшев Виктор Викторович, — представил гостя Горелов.
— Встречались, встречались, — говорил Филин, пожимая Виктору Викторовичу руку. — Признаться, не подозревал, что вы капитан госбезопасности.
— Садитесь, послушаем капитана.

Кудряшев подробно рассказал о поездке на немецкую базу вместе со Шторхом и Крепшем, б встрече с корветтен-капитаном Гаусгофером.
— Значит, у вас намечается поездка в Германию? — пошутил Горелов. — Кто знает, кто знает — в жизни все возможно… Небось, ваши немецкие друзья рассчитывают, что смогут там склонить вас к сотрудничеству…
— Готов хоть с самим дьяволом сотрудничать — была бы польза Отечеству, — в тон начальнику управления ответил Кудряшев.
— Не понимаю, зачем они ездили туда, — вступил в разговор Филин.
— Это была, мне кажется, обычная разведывательная поездка. Они рассчитывали собственными глазами увидеть, какие объекты строятся в нашей базе. Да вот погода помешала…
— Не без вашей помощи, Виктор Викторович, а? — улыбнулся Горелов и повернулся к Филину. — Сергей Максимович, а что у нас нового?
Филин раскрыл папку, переложил бумаги.
— Вчера в восемнадцать часов на улице Челюскинцев Шторх встретился с пожилым человеком, поговорил с ним минуты две, потом они разошлись. Затем Шторх останавливал еще пять человек и со всеми о чем-то разговаривал. Двое из них оказались проверенными людьми, и мы переговорили с ними. У обоих Шторх справлялся, не могли бы они порекомендовать комнату, которую он мог бы снять, в гостинице, дескать, дорого и неудобно.
— Ну что ж, этого следовало ожидать, — сказал Горелов в раздумьи.

Его мысль подхватил Кудряшев:
— Вчера Шторх обращался и ко мне с просьбой подыскать комнату для приватных встреч с женщинами. Я предложил иногда пользоваться моей холостяцкой квартирой, он решительно отказался. Думаю, ему просто нужна явочная квартира, интерес к женщинам здесь ни при чем — жену свою он любит, к тому же находится в зависимости от нее…
— Меня настораживает его напористость, — заметил Горелов, — шесть встреч за один вечер. Не зарыта ли тут какая-нибудь собака?
— А что если предположить такой вариант, — как бы размышляя вслух, вновь заговорил Кудряшев. — Шторх, чтобы замаскировать встречу с нужным человеком, останавливает еще
полдюжины или сколько там человек. Предлог вполне благовидный — ищет комнату. Заметьте, в этот же день он заглядывает и ко мне и обращается с той же просьбой. Не о ней ли он заикнулся было, когда мы прощались после поездки вЗападную Лицу? Очень даже натурально все это должно выглядеть.
— Ну что ж, ваша версия кажется мне логичной, — поддержал капитана Горелов. — Человеком, который интересует его, мог быть любой из этих шестерых, поэтому надо поглубже разобраться со всеми.

Спустя месяц в рабочую комнату Филина, находившуюся в здании управления морского порта, постучалась молодая красивая женщина.
— Я работаю в диспетчерской порта, Марина Павловна Борисова…
— Рад познакомиться. Присаживайтесь, Марина Павловна, — любезно пригласил Сергей Максимович, отодвигая тяжелый стул с высокой спинкой. — Слушаю вас.
— Не знаю, как и начать… Месяц тому назад я познакомилась с иностранцем, зовут его Вилли Шторх…
Такое начало заинтересовало Филина, он стал пристально рассматривать посетительницу. Лет двадцать пять — двадцать шесть, отметил он про себя, глаза блекло-голубые, прищуренные, с поволокой, чувственный рот, красивый бюст.
— Продолжайте, Марина Павловна, не стесняйтесь.
— Я одинокая женщина — с мужем в разводе. Живу с сестрой, у нас небольшая комнатка… — Марина Павловна раскрыла сумочку, стала рыться в ней.
— Вы потеряли что-то?
— Извините, у вас не найдется папироски?
— Пожалуйста. — Филин достал из ящика стола пачку «Беломорканала», протянул Марине Павловне. Та закурила, глубоко затянулась. Лицо ее покрылось красными пятнами.
— Ну… стали мы встречаться с этим… Вилли… Отношения, естественно, перешли в близкие, интимные…

«Вот тебе и любит жену, зависит от нее», — вспомнил Филин слова Виктора Викторовича.
— Я, дуреха, верила его признаниям в любви, — продолжала Борисова. — А кончилось тем, что Вилли потребовал, чтобы я сообщала ему сведения о наших судах, о перевозках… Я почувствовала неладное и отказалась. Он стал угрожать мне…
— Угрожать? Чем?
Марина Павловна еще ниже опустила голову и энергично пощелкала суставами пальцев.
— Он, оказывается, сфотографировал меня спящую, ну… без одежды… теперь грозится подбросить карточки моему руководству, словом, скомпрометировать…
— А предложения о сотрудничестве с ним, с разведкой Шторх не делал вам?
— Вилли говорил, что, если я подготовлю необходимые ему сведения, он щедро отблагодарит меня.
— Как отблагодарит?
— Не знаю, он не говорил.
— И до чего же вы договорились?
— Я обиделась на него, и уже неделю мы не встречаемся. Не могу спать ночами, по утрам жду вызова к начальнику порта, — женщина не смогла сдержать слез, всхлипнула.
— Успокойтесь, Марина Павловна. Прошу вас, никому не говорите о нашей встрече. Договорились? Вот и отлично. Не смогли бы вы завтра зайти ко мне, скажем, в это же время?
— Постараюсь, — кивнула Борисова, немного успокоившись.
— Не волнуйтесь. Вы очень верно поступили, что зашли к нам. Марина Павловна поднялась и пошла к выходу, Филин проводил ее долгим взглядом.

По ходу беседы с женщиной у него возникла мысль — неплохо было бы воспользоваться контактом Борисовой со Шторхом, чтобы получше узнать его, а при случае и продвинуть через него дезинформацию. Такого рода сведения, которые будут подготовлены для передачи иностранцу, подлежат согласованию. Начальник управления, выслушав доклад Филина о его беседе с Борисовой, пришел в ярость.
— Как же вы работаете? Иностранец целые вечера проводит где-то, а мы ушами хлопаем! Грош цена всем вашим мероприятиям!
— Александр Владимирович, мы знали…
— Чего знали? Ни черта вы не знали! Почему же молчали, бездействовали? Кто такая Борисова?
— Женщина легкого поведения, — брякнул Филин, не подумав.
— Проститутка, что ли?
— Не совсем, вроде того… — неловко оправдывался Филин.
— Проститутка связана с секретами?
— Да кое-что знает: в диспетчерской сходятся сведения о перевозках.
— Вот видите, женщина легкого поведения связана с секретами… — Горелов в возбуждении достал папироску, закурил. — На таких и делают ставку вражеские разведки; они знают, что
порядочный советский человек отвергнет притязания и разоблачит их.
Он вернулся к столу, молчал одну-две минуты.
— Разберитесь с этой Борисовой — можно ли доверять ей, — уже спокойнее продолжал начальник управления.
— Товарищ капитан, а что если через нее подсунуть Шторху дезинформационные сведения? — спросил Филин, видя, что Александр Владимирович успокоился.
— Разберитесь! — сухо повторил Горелов. — Есть женщины, которые в постели теряют контроль над собой. Не станет ли она двурушничать?
— Но ведь Борисова сама пришла к нам. Выходит, понимает, что означает все это.
— Не спешите, особенно с передачей дезинформационных сведений. Как бы нам в дураках не остаться… Ужесточите контроль за Шторхом, о каждом его шаге мы должны знать, — повторил Горелов.
— Трудно, товарищ капитан.
— Ах, трудно? Вы хотите чего-нибудь полегче? — снова завелся начальник управления. — А я разве сказал, что это легко? Не хватает сил, вносите предложения, возьмем из других подразделений. Он один, а нас вон сколько! Строже требуйте с Кузнецова и Смирнова, пусть поживее поворачиваются.
— Ясно! — твердо сказал Филин и поднялся.

Придя в себя, Сергей Максимович достал из сейфа протокол допроса разоблаченного к тому времени агента германской разведки Штольца и стал читать, вдумываясь в каждое слово, чтобы лучше понять методы шпионской деятельности Шторха.

«Вопрос. Расскажите коротко о себе.

Ответ. Родился в девятьсот тринадцатом году на станции Каушаны, по национальности немец. Мой отец Гельмут Штольц всю жизнь проработал на указанной станции, сначала дежурным, а в последние годы начальником станции. В тридцать первом году я окончил среднюю школу — тогда девятилетку — и поступил в Одесский институт водного транспорта, на факультет механизации портов. После окончания института работал в Одесском порту в должности инженера по портовым сооружениям. Жена — врач, работает в нашей ведомственной поликлинике, у нас двое сыновей дошкольного возраста.

Вопрос. Когда и кем вы были завербованы в качестве агента иностранной разведки?

Ответ. В тридцать шестом году у меня сложились приятельские отношения с представителем германской пароходной компании «Дойче Леванте Линие» в Одессе Вилли Шторхом, встречались в неслужебной обстановке. Как-то он начал разговор о роли великой немецкой нации, самим провидением призванной руководить миром. Все лица немецкой национальности, говорил он, где бы они ни проживали, должны делать все возможное для своего отечества. Я соглашался с его доводами. Кончилось тем, что Шторх предложил мне сотрудничать с немецкой военной разведкой, представителем которой он является. Я принял его предложение. В течение нескольких месяцев по поручению Шторха собирал и передавал ему сведения об Одесском морском порте: характеристики судов, портовых сооружений, о перевозках и оборонно-мобилизационных мероприятиях, к которым я имел отношение по работе.

Вопрос. Получили ли вы вознаграждение за передаваемую разведывательную информацию?

Ответ. Никакого вознаграждения я не получал, но Шторх говорил, что в будущем мои услуги будут высоко оценены.

Вопрос. Продолжайте.

Ответ. Однажды мы встретились со Шторхом в моем рабочем кабинете. Он сказал, что в ближайшее время покидает Советский Союз и возвращается в Германию. При этой встрече Шторх обстоятельно проинструктировал меня. Он говорил, что война между СССР и Германией неизбежна; Россия — главное препятствие на пути Германии к мировому господству, поэтому ее надо разбить в первую очередь. С началом войны должна коренным образом измениться моя работа. От сбора шпионских сведений мне нужно перейти к активным действиям по разрушению тыла Красной Армии: организовать диверсии на уязвимых участках, в частности жечь и выводить из строя портовые сооружения, механизмы, базы горючего, суда торгового флота.

Вопрос. С кем вы должны были поддерживать связь после отъезда Шторха?

Ответ. Шторх сказал мне, что дальнейшую связь должен поддерживать с сотрудником германской разведки Штерном, работающим представителем «Дойче Леванте Линие» в городе Батуми. Мы договорились о пароле и способах связи.

Вопрос. Встречались ли вы со Штерном?

Ответ. Нет, не встречался. Как мне стало известно, вскоре после отъезда Шторха Штерна также отозвали в Германию.

Вопрос. Что вы хотите добавить к своим показаниям?

Ответ. Мне известно, что кроме Шторха активную разведывательную работу в Одессе вели сотрудник названной германской пароходной компании Дитрих Мевес и секретарь германского консульства Карл Ган… Их местонахождение в настоящее время мне неизвестно…»
Сергей Максимович посмотрел на часы — шел третий час пополуночи. Убрав документы в сейф, отправился домой.

Недели через две Филина вызвал начальник управления, чтобы ознакомить с новой ориентировкой, только что полученной из Москвы.
— Сергей Максимович, а ты оказался провидцем, — сказал Горелов, потянулся за документом. — Вот послушай: «По сведениям, поступившим из-за рубежа, в Архангельской и Мурманской областях легализовался агент германской военной разведки по кличке «Верный», о котором известно следующее: возраст пятьдесят пять — пятьдесят шесть лет, бывший офицер царской армии, позднее служил в деникинской контрразведке. В двадцать восьмом году в Берлине был завербован немецкой разведкой, по нелегальным каналам заброшен в Советский Союз.
Срочно организуйте розыск «Верного», о заслуживающих внимания материалах информируйте.

— Маловато сведений, — спокойно заметил Филин, кивая на документ.
— Тут уж ничего не поделаешь, — отшутился Горелов. — Я думаю так: надо создать еще одну оперативную группу. Первая будет сидеть на хвосте у Шторха и других немецких представителей, а эта, вторая, займется розыском «Верного». Архангельские товарищи тоже получили такую ориентировку, и работу будем вести в контакте с ними. Я только что разговаривал с начальником управления. Все ясно?
— Ясно, Александр Владимирович.
— По каждой группе к концу недели доложите мероприятия. Хватит времени?
— Будем стараться.

Филин тотчас же пригласил к себе Бориса Кузнецова и Валерия Смирнова. Почти дословно пересказал коллегам содержание полученного из Центра сообщения — у него была удивительно цепкая память.
— Начальник управления дал указание создать еще одну оперативную группу. Младший лейтенант Кузнецов продолжает обеспечивать плотное наблюдение за Шторхом и его компанией.

Другая группа, ее возглавите вы, товарищ Смирнов, организует розыск шпиона.
Филин, как всегда, говорил коротко, отрывисто.
— Как же искать, когда о нем ничего не известно? — не удержался сержант Смирнов.
— Почему не известно? В прошлом офицер царской армии, работал в контрразведке у белых, был в эмиграции, возраст… Разве этого мало?
— Не очень много, — стоял на своем Валерий.
— С чего начинать? — продолжал Сергей Максимович, уже не обращая внимания на реплики сержанта: он знал Валерия как исполнительного работника, но любящего поворчать по всякому поводу. — Прежде всего нужно просмотреть уголовные дела на арестованных агентов…
— Какие у нас дела? Архивы в Ленинграде, а часть, наверное, в Архангельске, — не унимался Смирнов.
— Посмотрите то, что есть. Архангельские товарищи тоже ориентированы… Далее, необходимо проанализировать материалы на лиц, попавших в наше поле зрения и, наконец, главная, самая большая работа — изучение личных дел рабочих и служащих портов, рыбокомбината, других предприятий и учреждений с целью выявления бывших офицеров, находившихся в эмиграции. Понимаю, дело это трудоемкое, к нему будет подключен оперативный состав всех подразделений. Я договорюсь об этом с руководством управления. Думайте, думайте, Валерий Дмитриевич, полагаю, что возникнут и другие мысли и предложения…

Затем Филин переключил внимание на Кузнецова:
— Борис Иванович, как ведет себя Шторх?
— По-прежнему заводит широкие связи в портах, в том числе с молодыми женщинами, выдает себя за большого друга нашей страны, убеждает собеседников в том, что дружба между Германией и СССР — на вечные времена. Обращает внимание следующие момент: на минувшей неделе несколько раз появлялся у проходных рыбокомбината, морского и рыбного портов, долго рассматривал стенды с портретами стахановцев, охотно вступал в разговоры. Начальник смены коптильного цеха Воробьев, к которому обращался Шторх, рассказал, что иностранец расспрашивал об условиях работы и жизни рабочих рыбокомбината. У меня создается такое впечатление, что Шторх ищет кого-то, заключил Кузнецов. — Чего ему толкаться у проходных? Может, он высматривает «Верного»?
— Не думаю, — возразил Филин. — Он-то должен знать своего агента, наконец, иметь способ связи… А впрочем, чем черт не шутит, пока бог спит…

Впоследствии догадка Бориса подтвердилась. Получилось так, что и офицер немецкой разведки Шторх, и мурманские, а также архангельские чекисты искали одного и того же человека. Шторх знал фамилию и имя, имел фотографию агента, но его возможности для поиска были весьма ограничены: в цепи обусловленной связи какое-то звено оборвалось, не сработало. Он не мог принимать активные меры, даже самые элементарные, такие, как обращение в адресное бюро, исключались.

Чекисты, напротив, располагали большими возможностями, но мало знали о разыскиваемом. Пожалуй, единственной устойчивой приметой было проживание агента в Германии, но тот, нелегально возвратившись на Родину, конечно же скрывал этот факт своей биографии.
Борис Кузнецов и Валерий Смирнов ломали голову в догадках, изучая и оценивая собранные материалы на тех, кто имел даже мимолетные контакты со Шторхом.

— Павел Иванович Русаков, сорока девяти лет, образование среднее, — рассказывал Смирнов при очередном докладе начальнику отдела, — служил в царской армии, имел звание подпоручика.

Вот что удалось узнать о нем чекистам. В девятнадцатом году белогвардейским правительством Приморья Русаков был направлен на Русский остров, что находится в заливе Петра Великого близ Владивостока, — там размещались курсы по подготовке офицерского состава для белой армии, называвшиеся школой Нокса, по имени английского генерала Альфреда Уильяма Нокса — главы британской военной миссии в Сибири, способствовавшего установлению диктатуры Колчака. На курсах преподавали инструкторы английской армии.

Еще в двадцатых годах несколько слушателей указанной школы были разоблачены как агенты британской разведывательной службы. Они показали, что школа Нокса фактически была разведывательной, то есть шпионской школой.

В тридцать третьем году Русаков был административно выселен из пограничной полосы, при неизвестных обстоятельствах прибыл на Кольский полуостров, сейчас работает мастером на рыбокомбинате, характеризуется положительно. Имел минутную встречу со Шторхом на улице…

Изложив эти сведения, Смирнов замолчал, ожидая реакции начальника отдела.
— Продолжайте, — Филин достал из верхнего ящика стола пачку папирос и положил на стол. Его помощники, курившие злую моршанскую махорку, с вожделением поглядывали на пачку, но взять папиросу никто не осмеливался.
— Власкин Федор Степанович, родился в девяносто втором году в Пугачевском уезде Самарской губернии, в зажиточной крестьянской семье, окончил реальное училище, с пятнадцатого по восемнадцатый год находился в немецком плену, вернулся по репатриации. В тридцать седьмом году был арестован и осужден «тройкой» УНКВД по Куйбышевской области к десяти годам лишения свободы, наказание отбывал на строительстве Кандалакшского лесокомбината. Год тому назад решение «тройки» пересмотрено, Власкин освобожден и приехал в Мурманск, работает экспедитором в морском порту. Имел короткую встречу со Шторхом, тоже на улице… — Продолжать? — спросил Смирнов, посмотрев на часы.

— Много их у тебя?
— Еще один, на мой взгляд, заслуживает особого внимания.
— Ну давай.
— Гриненко Вадим Сергеевич, уроженец Волынской губернии, служил в царской армии, имел звание штабс-капитана, окончил гимназию и военное училище. До тридцать пятого года жил в Киеве, на Северном Кавказе и на Дальнем Востоке, а затем переехал в Мурманск.
— Опять с Дальнего Востока в Мурманск, — заметил Филин, имея в виду данные на Русакова. — Из одного конца страны в другой. Странно.
— В автобиографии пишет, что был наслышан о больших заработках на Севере, поэтому и приехал сюда, — продолжал Смирнов.
— Где работает Гриненко? — спросил Филин. Наконец-то он предложил папиросы Кузнецову и Смирнову, те с удовольствием закурили.
— Гриненко работает главным бухгалтером на строительстве судоремонтного завода.
— Возраст его?
— Сейчас. — Смирнов полистал бумаги. — Родился в восемьдесят пятом году, стало быть, ему пятьдесят пять лет, из крестьян, за границей не был.
— В чем заключался его контакт со Шторхом?
— Шторх остановил Гриненко на улице и о чем-то расспрашивал.
— Как о чем-то? Шторх искал комнату, так?
— Говорят, так.
— Кто говорит?
— Те, с кем он встречался в тот день и с кем мы побеседовали.
— Из этих трех кто-то и есть шпион? Так вы полагаете? — спросил Сергей Максимович, обращаясь к Смирнову.
— Такое утверждение было бы слишком смелым и безответственным, — сказал Кузнецов, придя на выручку другу. — Во всяком случае, биографические данные ни одного из них не совпадают с известными нам сведениями о разыскиваемом агенте. По возрасту вроде бы подходит Гриненко, но он не был в Германии. Власкин находился в немецком плену, но значительно моложе и вернулся не в двадцать восьмом, а в восемнадцатом…

— А ты, Валерий, как думаешь?
— Из этих трех я все-таки склонен подозревать Гриненко.
— Какие основания?
— Лица, знающие Гриненко по работе, характеризуют его как очень осторожного и скрытного человека.
— Бухгалтера, они все осторожные, — заметил Кузнецов.
— Хорошо.. Я полагаю так, — заключил Филин, как бы подводя итог обсуждению. — Проверку этих людей продолжать, но не прекращать розыск «Верного»: не исключено, что мы пока не вышли на него. А ты, Борис, будь бдительным оком. Кстати, контролируем ли мы жену Шторха?
— Периодически — сил не хватает.
— Я поговорю с руководством управления. С нее нельзя спускать глаз… Думайте, товарищи, думайте. Мы должны перехитрить Шторха… Кто кого перехитрит…

OTНЫHE HECЕКРEТНO

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Литература, Накануне войны | Оставить комментарий

Накануне войны — часть 3

В. СТЕНЬКИН

Не ослабляя работы в отношении помощника военно-морского атташе фашистской Германии Шторха, сотрудники подразделения Филина организовали быструю и глубокую проверку граждан, с которыми он вступал в те или иные контакты.

Подозрения вокруг Власкина, Русакова и Гриненко то рассеивались, то сгущались, подобно осенним тучам; в биографии каждого из них всплывали какие-то неясные эпизоды. Однако в ходе проверки внимание чекистов все больше сосредоточивалось на Вадиме Сергеевиче Гриненко — им стали известны некоторые факты жизни этого человека, которые тот тщательно скрывал от окружающих.

Вильгельм Шторх установил контакт с «Верным», теперь надо было передать ему инструкцию разведцентра. Один за другим отпадали варианты осуществления этой акции: либо были слишком сложны, либо элементарно просты и могли быть легко обнаружены.
…Утром, около девяти часов, Шторх позвонил Кудряшеву и договорился о встрече.

Как всегда, разговор начался с обсуждения последних событий в мире, потом корветтен-капитан изменил направление разговора:
— Виктор Викторович, я подумал вот о чем — надо ли возбуждать ходатайство о вашей поездке в Германию?
— А вы как считаете? — Кудряшева удивил этот неожиданный вопрос.
— Я считаю, надо повременить с этим: пока не вижу практической целесообразности в вашей поездке.
— Жаль, я уже настроился на нее, — сказал Кудряшев, хотя аргумент Шторха не совсем понимал.
— Скажите, Виктор Викторович, Мурманский морской порт — только торговый порт?
— В основном да, — ответил Кудряшев, уклоняясь от прямого ответа: в то время на порт базировались и военные корабли Северного флота.
— Почему же вы, морской офицер, служите в торговом флоте?
— Буду откровенен с вами: торговый флот иногда занимается и перевозкой военных грузов, а это, как вы понимаете, входит в компетенцию Наркомата военно-морского флота. Я помощник начальника по спецперевозкам.
— А начальник порта — адмирал?
— Нет, он штатский человек.
— Странная у вас система: штатский руководитель имеет в качестве помощника офицера.
— Не вижу в этом ничего странного. Полагаю, что и в Германии представители военных ведомств есть при промышленных, транспортных и иных крупных предприятиях, работающих на эти ведомства.
— Возможно, — согласился Шторх. И после короткой паузы добавил: — Впрочем, если вы настаиваете, мы можем вернуться к вопросу о вашей поездке в Германию.
— Нет, я не настаиваю. Как помнится, инициатива исходила не от меня…
— Да, да… Кстати, Виктор Викторович, не могли бы вы еще раз организовать поездку на нашу морскую базу в Западной Лице?
— Боюсь, это нелегко будет сделать: в тот раз я получил серьезное предупреждение за самовольные действия. Попробуйте договориться официально…
— Понял. Господин Кудряшев, на днях мы будем отмечать сорокалетие моего коллеги Курта Крепша. Я приглашаю вас от его имени.
— Спасибо! Если не помешают служебные дела, буду…

…Как-то Шторх поделился с женой своими заботами: не придумает, как передать нужному человеку документы. Та посочувствовала супругу, и на этом разговор закончился. Однако, спустя какое-то непродолжительное время, она сама вернулась к волновавшей мужа теме:
— Вот что я предлагаю: давай твои документы, я их обмотаю шерстяной пряжей, она здесь немыслимый дефицит, а в воскресенье пойду на вещевой рынок и «продам» клубки твоему помощнику.
— А ты узнаешь его? Как известишь о встрече на рынке?
— Узнаю, ты же показывал его мне на улице. Я позвоню ему со случайного телефона.

…В понедельник Филин позвонил начальнику управления и попросил срочно его принять.
— Заходи, — разрешил Александр Владимирович, не сомневаясь в том, что начальник отдела не станет напрашиваться на встречу по пустяковому поводу.
— Есть интересные новости! — уже от двери начал Филин.
— Обожди, обожди. Во-первых, здравствуй. — Горелов протянул руку через стол. — Во-вторых, садись.
Сергей Максимович сел в кресло возле приставного столика и раскрыл темно-коричневую папку, с которой, казалось, не разлучался.
— Вчера около одиннадцати жена Шторха пришла набарахолку, вынула из хозяйственной сумки два клубкашерстяной пряжи. Когда подходили покупатели, она заламывала дикую цену и те, естественно, отступались. Потом возле нее оказался пожилой мужчина, и Ирма — так зовут жену Шторха, — опасливо озираясь по сторонам, передала ему оба клубка. Тот быстро спрятал их в свою сумку и удалился, по словамочевидцев, не уплатив ни копейки…

— Странно! Мужчину установили?
— Да. Им оказался — кто вы думаете? — известный нам Гриненко.
— Интересно! Весьма интересно!
— Александр Владимирович, слушайте дальше. Часа два тому назад нам позвонила соседка Гриненко по коммунальной квартире и сообщила следующее: вчера в половине второго пополудни она по какому-то поводу заглянула в комнату Гриненко и застала его за необычным делом — он перематывал клубок. Занятие явно не мужское… По словам соседки, Гриненко сначала смутился, а потом как-то виновато улыбнулся и сказал, что купил шерстяной пряжи, готовит сюрприз жене.

— И что вы узрели в этих действиях? — спросил Горелов, проверяя свою догадку.
— Есть все основания предположить, что жена Шторха передала Гриненко документы, запрятанные в клубках.
— Подозрение оправданное. Кстати, у меня такая же мысль возникла. Что предлагаешь?
— Возможны два варианта. Первый — произвести внезапный обыск в квартире Гриненко…
— Слишком прямолинейно и рискованно, — перебил Горелов, откинулся на спинку кресла и задумался, покусывая нижнюю губу. — А второй вариант?
— Сейчас подойду и к нему. Так вот, семья Гриненко занимает в коммунальной квартире небольшую комнату — живут, что называется, на виду у соседей. Хранить столь важные документы дома он побоится, потому что негде спрятать, хотя бы даже от жены. А вот на работе у Гриненко есть персональный сейф. В него-то он и должен упрятать шпионские инструкции! Другого выхода у него просто нет.
— Ты так уверенно говоришь о шпионских инструкциях, словно сам заматывал их в клубки, — пошутил Горелов.
— А что же еще может находиться в них?
— Хорошо, останавливаемся на варианте с сейфом. Но, во-первых, надо найти и создать законный предлог для осмотрасейфа, а во-вторых, обеспечить при этом присутствие и самого Гриненко, и представителя администрации.

Непосредственный начальник Гриненко, выслушав умело закамуфлированные соображения чекистов, сказал, что предлог есть: несколько дней они не могут найти секретное письмо из Наркомата морского флота. К розыску его можно подключить сотрудника НКВД, это не вызовет никаких подозрений.

В назначенный час начальник стройуправления и сержант госбезопасности Смирнов зашли в кабинет главного бухгалтера.
— Вадим Сергеевич, мы целую неделю ищем письмо из наркомата, проверяем все сейфы, — сказал начальник, — теперь вот должны посмотреть и у вас.
— Иван Васильевич, но вы же знаете, я даже не видел того письма, — попробовал возражать Гриненко, слышавший отсослуживцев об утере документа.
— Порядок есть порядок. Откройте сейф! — потребовалначальник.
— Сейчас, сейчас, — растерянно засуетился Гриненко. — Где же у меня ключи от сейфа? — Он стал рыться в ящиках стола, в карманах.

Ключи, конечно же, нашлись. А вот поведение главного бухгалтера не оставляло сомнений в том, что Филин предложил правильный путь.
Нижнее и верхнее отделения сейфа были забиты бухгалтерскими бумагами, а в специальном ящичке или «кармашке», как его иногда называют, лежали деньги и какие-то прошитые тонкой проволокой изрядно помятые листки.

— Это мои личные письма, — сказал Гриненко, пытаясь опередить Смирнова.
— Вашу личную тайну мы не разгласим. Только это, видать, не письма… — Сержант, отстранив Гриненко, достал бумаги из сейфа. С первого взгляда он понял, что это именно те документы, ради которых осматривался сейф.

Смирнов тут же составил протокол выемки документов, мотивированное постановление им было вынесено заранее и санкционировано прокурором. В качестве понятых выступали начальник строительного управления и заместитель главного бухгалтера.
Гриненко задержали и доставили в управление.

Шпионские инструкции были обычными, поэтому нет необходимости пересказывать их содержание: предлагалось собрать сведения о морском порте, оборонных предприятиях, дислоцировавшихся на Кольском полуострове, о морально-политическом настроении населения; указывались приемы и методы сбора разведывательной информации, обусловливались способы связи — основной и запасной. Внимание привлекла маленькая записка, приложенная к инструкциям:

«Дорогой друг! Выражаем огромную благодарность за информацию, которую мы в разное время получили от вас; она была ценной и полезной, особенно по Северному Кавказу и Дальнему Востоку. Сообщаем, что на ваше имя открыт счет в одном из берлинских банков, на нем накопилась уже порядочная сумма. Вы можете получить ее лично или мы переведем деньги по вашему требованию, например под видом полученного вами наследства. С глубоким уважением ваши друзья».

— Что ж, документ весьма красноречив: «Верный» верно служил своим хозяевам, — сказал Горелов, разглядывая записку. — Ну, что будем делать?
— Оформлять арест. — Сергей Максимович взял записку и еще раз прочитал ее.
— Да, придется арестовывать, хотя это не лучший метод, — сказал Александр Владимирович и, видя недоумение Филина, добавил: — Арестованного шпиона наверняка заменят другим, новым агентом, и снова надо будет терять массу усилий на его выявление и разоблачение.
— Но у нас нет другого выхода: Гриненко знает, что он провалился и дело уже возбуждено.
— Я говорю в принципе. Сергей Максимович, а как со Шторхом? Мы же перед ним раскроем карты…
— Александр Владимирович Шторх — опытный разведчик, он знает, что мы существуем и опекаем его.
— Хорошо. Я хочу предварительно поговорить с Гриненко.

Филин позвонил Смирнову, и тот ввел задержанного в кабинет начальника управления.
— Готовы ли вы, Вадим Сергеевич, к откровенному разговору с нами? — спросил Горелов, бесцельно передвигая телефонный аппарат.
— Я готов ответить на ваши вопросы, — сказал Гриненко.
— Ваша настоящая фамилия?
— Гриненко Вадим Сергеевич.
— Где вы родились? Кто ваши родители?
— На Волынщине, родители занимались землепашеством, имели небедное хозяйство.
— Вы никогда не меняли фамилию?

Гриненко задумался, ход его мыслей было нетрудно отгадать: раз задают такой вопрос, значит, знают, что он сменил фамилию; если признать это, то придется назвать настоящую, и тогда откроется его дворянское происхождение.
— Отвечайте, Гриненко!
— Моя настоящая фамилия Троянский, мои родители — мелкопоместные дворяне, как принято говорить, имели небольшое имение на Волынщине.
— Когда и почему вы сменили фамилию?
— Осенью девятнадцатого года. Я тогда состоял в партии «боротьбистов», позднее принявшей большевистскую платформу. Когда в Одессу вступили войска Деникина, я получил указание от городского комитета нашей партии остаться в городе на нелегальном положении. Естественно, пришлось изменить фамилию.

— Так ли это? — спросил начальник управления.
— Да, так.
— Нет, не так, — сказал Смирнов, включаясь в допрос. — У нас есть достоверные данные, свидетельствующие о том, что вы служили в деникинской контрразведке, вашим начальником был полковник Богодаров Григорий Никифорович… Фамилию Гриненко вы взяли уже после изгнания из Одессы белых войск, боясь ответственности за службу в их контрразведке.
— Вы подтверждаете это?
— Да, — ответил Гриненко после минутной заминки: он понял, что люди, сидящие в кабинете, хорошо подготовлены к допросу. -Я действительно служил в белогвардейской контрразведке по решению городского комитета партии «боротьбистов», переданному мне его председателем Коровянским. Полагаю, что это решение сохранился в архивах партии.
— Такое решение есть, — подтвердил Смирнов.
— Тогда контрразведка наметила план операции по изъятию актива партии «боротьбистов», я сообщил об этом Коровянскому, и многие избежали ареста.
— Это верно. Но в то же время вы добросовестно служили белым, и немало революционно настроенных рабочих Одессы было задержано и расстреляно под вашим руководством.
— Лично я в расстрелах не участвовал, моя совесть чиста.
— Вы только отдавали приказы о расстрелах? Да? Гриненко молчал, низко опустив голову.
— А в облавах участвовали?
— Да. — Троянский-Гриненко опять помолчал, потом добавил: — После освобождения города от белогвардейцев я был назначен городским комиссаром финансов, тогда и сменил фамилию.
— Почему?
Боялся ответственности за службу в деникинской контрразведке…
— Вы же служили там по решению партии?
— О том, что есть решение городского комитета о направлении меня туда, я узнал позднее.

Троянский подробно рассказал о бегстве из Одессы, занятой советскими войсками, о пребывании в эмиграции. Разумеется, скрыл встречу с Богодаровым там и работу в закрытом секторе Русского общевоинского союза и тем более — вербовку германской военной разведкой, полагая, что о его жизни и делах за пределами Родины чекисты ничего не знают.

Вечером Троянскому (он же Гриненко) Вадиму Сергеевичу предъявили ордер и постановление на арест, санкционированное прокурором области.

Шторх был сильно встревожен, нервничал — на то была веская причина. В письме, приложенном к шпионским инструкциям, он сообщал «Верному» точные координаты и приметы тайника, куда агент должен был положить пустую банку из-под сапожного крема. Это означало бы, что материал получен и что тайник в дальнейшем может быть использован для регулярной связи между ними.

В определенный день в условленном месте банки не оказалось. Прошло еще два, три, четыре дня, а пустая банка так и не появилась. Можно было думать, что документы не дошли до «Верного».

Между тем подошел день сорокалетия Крепша, которое отмечалось в номере гостиницы «Арктика». В назначенный час Виктор Викторович, повторно получивший настойчивое приглашение, отправился в гости. В номере застал виновника торжества, Шторха и секретаря германского посольства в Москве Дитриха фон Вальтера, как выяснилось, только что приехавшего в Мурманск.

Немцы были возбуждены то ли от горячего спора, то ли от уже принятой дозы горячительного — шумно приветствовали гостя, тут же пригласили к столу. И на этот раз роль тамады принял на себя Шторх.

— Господа, у нас есть хороший повод выпить сегодня, — начал он, поднимаясь. — Сорок лет — это возраст расцвета физических сил и интеллекта… Дорогой Курт, желаем тебе отличных успехов в грядущих делах во славу фюрера и отечества, полного счастья твоей милой семье!
— Все встали и дружно опорожнили наполненные коньяком рюмки, стали молча закусывать. От внимания Кудряшева не ускользнуло, что Шторх был чем-то сильно расстроен, хотя умело пытался скрыть это.
— Вилли, я прошу слова для тоста. — Фон Вальтер поднялся, поправил съехавшие манжеты. Его круглое, по-детски румяное лицо светилось вежливой улыбкой.
— Да, Дитрих, пожалуйста!
— В присутствии русского друга я предлагаю выпить за доброе сотрудничество между нашими странами и народами…
— Да, но русские готовятся к большой войне с Германией, — с явно провокационной целью многозначительно заметил Шторх, прикладывая к губам салфетку.
— Это правда, господин Кудряшев? Вы хотите воевать с нами? — обернулся к Виктору Викторовичу Вальтер.
— Нет, я пришел как гость с самыми добрыми намерениями, -отшутился Кудряшев, — и воевать с вами не собираюсь. Я делом показал это — выпил за дружбу. — Он поднял пустую рюмку. — Ну а если говорить серьезно, — продолжал он, — то я должен был сделать этот упрек вам: вы открыто сосредоточиваете войска вблизи наших границ…
— Господин Кудряшев, — перебил фон Вальтер, — вы человек военный и знаете, что подобного рода мероприятия так просто не делаются. — Он зачем-то поднялся, нервно пощелкал пальцами и снова сел. — Эта очевидная демонстрация рассчитана на то, чтобы отвлечь внимание англичан. Пусть они думают, что мы готовимся к вторжению в Советский Союз, и получат сокрушительный удар неожиданно.
— Я не верю, что десятки ваших дивизий в Польше — только отвлекающий маневр.
— В этом вся трагедия, дорогой Виктор Викторович, русские не верят нам…
— Возможно, возможно, — согласился Кудряшев, чтобы не обострять спора: он понимал, что это был очередной раунд взаимного прощупывания.

Наступило минутное молчание, которое нарушил тамада.
— Скажите, Виктор Викторович, куда Макар телят не гонял? — неожиданно спросил он.
— Я не понимаю вопроса. — Кудряшев на самом деле не догадывался, что имеет в виду Шторх.
— Вчера на улице я случайно услышал фразу: «Уехал туда, куда Макар телят не гонял».
— А! Понятно. Это значит, что уехал очень далеко.

Виктор Викторович знал, конечно, истинный смысл этой поговорки, но умышленно не стал вдаваться в подробности.
— О, трудный русский язык! — воскликнул Шторх и наполнил рюмки.
— Ну почему же только русский? Во всех языках есть поговорки, пословицы, идиомы, в которых переосмыслено общепринятое значение слов, — возразил Кудряшев.

Часа через два фон Вальтер, сославшись на то, что ему нужно срочно позвонить в Москву, распрощался и ушел в свой номер.
В его отсутствие произошел разговор, к которому Кудряшев давно готовился.
— Дорогой Виктор Викторович, мне хотелось откровенно поговорить с вами. Это важный разговор, — начал Шторх. — Я и мой друг Курс служим в одном ведомстве, поэтому его не надо стесняться.
— В каком ведомстве? — спросил Кудряшев со скрытой иронией.
— В военно-морском…
— Я готов выслушать вас.
— Мы хотим, чтобы наш контакт с вами был деловым и постоянным…

Виктор Викторович расценил такое вступление как начало вербовочной беседы и поначалу решил притвориться простачком.
— Я считаю, что наши отношения строятся на деловой основе, а вот что означает «постоянный контакт», не понимаю: вы же не собираетесь вечно жить в Советском Союзе?
— Во всяком деле существует преемственность. Не будет нас, приедут другие люди, с такими же полномочиями…
— Знаете что, господин Шторх, вы злоупотребляете нашими добрыми отношениями. Это… как бы помягче выразиться, не совсем по-дружески. — Виктор Викторович помолчал, подбирая слова, чтобы дать понять Шторху, что он категорически отклоняет его предложение, и в то же время не оттолкнуть его совсем: кто знает, может, руководство не одобрит разрыв контактов с немецким разведчиком. Поэтому вполне миролюбиво он продолжал: — Честно говоря, я не вижу личной выгоды в наших с вами контактах и не хотел бы брать на себя лишние и не вполне безопасные обязанности.
— Мы можем хорошо отблагодарить.
— Как? Чем? Деньгами? Я живу скромно и вполне удовлетворен своей зарплатой…

Шторх, вероятно, понял, что пережимать не следует, и пошел на попятную.
— Извините, мой друг, я пошутил.
— Странная шутка… Впрочем, прекратим этот бесполезный разговор. — Кудряшев направился в прихожую, где висела его шинель.

Шторх понял, что потерпел поражение, и не задерживал Виктора Викторовича. Он даже, в нарушение этики, не проводил гостя.
Назавтра Виктор Викторович встретился с Гореловым и рассказал обо всем происшедшем в гостиничном номере. Когда он упомянул об интересе Шторха к русскому фольклору, Александр Владимирович расхохотался:

— Нет, неспроста он расспрашивал о Макаре и телятах — жена Шторха, звонившая Гриненко, получила от его соседки именно такой ответ: «Уехал туда, куда Макар телят не гонял». Жалко, что мы не можем направить туда же фашиста Шторха.

— Знаете, Александр Владимирович, я тогда подумал: а вдруг пригодится «дружба» с ним?
— Не пригодится. Мы сделали представление в Наркомат иностранных дел, чтобы Шторха объявили персоной нон грата.
— Ясно. Как ведет себя Гриненко или как там он теперь называется? — спросил Кудряшев, откидываясь на спинку кресла.
— Теперь он Троянский. Как ведет себя? Как грешник в аду, кается в своих тяжких грехах. Завербовал его полковник Бруно Гюнтер — один из руководящих деятелей германской военной разведки, очевидно, по рекомендации шефа Троянского по деникинской контрразведке Богодарова, который по данным Центра, является агентом немецкой и румынской разведывательных служб. Словом, клубок разматывается…

OTНЫHE HECЕКРEТНO

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Литература, Накануне войны | Оставить комментарий