День бабьего лета – 13-14

Было непривычно завтракать в это время. В будни работал, по выходным валялся в постели. И еда отличалась — утро после праздника: шпроты, сардины, сухая колбаса, сыр, паштет, холодец — мать постаралась. Готовила снедь к проводам, но Антону сегодня можно все целый день.
— Пойдешь куда? — спросила мать.
— Погуляю,— сказал он неопределенно с набитым ртом.
Она молча положила на стол десять рублей.
— Ты у меня молодец,— засмеялся Антон.
Сегодня он принадлежал себе. Он еще не знал, как проведет последний вольный день. Каждая минута выросла в цене. Завтра — казарма, строй… Сегодня еще сам себе хозяин. Но все меньше, все короче… Время таяло.
Придумать бы что-нибудь… Собрать парней, девчонок, рвануть куда-то. Чтобы всего вдоволь — запомнить, врезать в память.
И провожать его некому. Не было у него подруги. У всех были, а у него нет. Не мог выбрать. Это как в вагоне метро: сидишь, пялишься на девушку, но вот остановка, и входит новая, еще лучше, и ты уже смотришь на нее и забыл о прежней. А поезд несется к следующей остановке.
Он медленно оделся, спустился вниз, лениво побрел по переулку. Солнце пригревало, но не настойчиво, а по-осеннему, застенчиво, не знойно. Деревья были еще зелеными, но уже проглядывалась желтизна и не так виделась, как ожидалась.
Все было, как всегда: посольства, булочная, молочная… Вывеска конторы, две старухи у двери, афишная доска, кошка в окне… Он шел спокойно, даже благодушно. Но внутри, в глубине, как опухоль, гнездилась тревога. И временами всплывали в памяти отрезанные слова: «Последний нонешний денечек…»

14
Через проходной двор он вышел на пустырь позади школы. Мальчишки играли в футбол.
Этот пустырь передавался поколениями прогульщиков как самое сокровенное. С первого класса, сколько Антон помнил, это было достойное место. Здесь играли в ножички, в расшибалочку, в футбол, сюда ходили драться, жечь костры. Такой пустырь полагалось иметь каждой школе. Иначе рухнул бы мужской мир.
Он сидел, щурясь на солнце, смотрел игру. Ноги зудели, хотелось поиграть. Хоть беги к мальчишкам.
Они играли с толком, грамотно, в пас, каждый на своем месте, не то что когда-то, гурьбой. Даже скучно стало.
Антон посмотрел на кирпичное школьное здание.
Здесь он знал каждый камень, лестницу, класс, все дырки в заборе и все закоулки. Десять лет ходил он сюда в любую погоду. Сейчас вспомнились смешные школьные истории, всякие случаи, какие-то детали, клички… Даже огорчения показались привлекательными. Все неожиданно приобрело значение и показалось далеким, безвозвратным. Он понял: это навсегда. И слово это еще мгновение жило в нем и прижимало к земле неодолимой тяжестью.
Два года назад он расстался со школой без сожалений. А увидел сейчас — защемило. Чуть ли не захотелось пережить все заново. Он дорого дал бы, чтобы посидеть минутку за партой, и он завидовал мальчишкам, игравшим во дворе в футбол, и тем, чьи головы виднелись в окнах.
Это старое кирпичное здание вдруг показалось таким невыносимо близким и своим, что даже больно стало. Жил рядом, не вспоминал, а расставаться — резать по живому. Он еще не знал, как всю жизнь саднит у человека внутри при слове «школа».
Антон поднялся, прошел школьный двор, вышел на улицу. Галя жила в пятиэтажном доме, построенном в начале века. Даже снаружи от него несло степенным благородством. Понятно было, что дом наполнен старинной мебелью, фарфором, книгами, блестит паркет, пахнет устоявшимся уютом, дорогим медовым табаком.
Лестница была светлая, чистая, без надписей на стенах. На двери блестела медная дощечка с вязью гравировки. Антон нажал плоский кремовый клавиш. В прихожей нежно, как арфа, проиграл музыкальный звонок.
— Здравствуй, Антон, Галя в институте,— сказала Галина мама. Она была в ярком, цветном фартуке, и пахло от нее вкусно, по-домашнему.
— А-а…— сказал он неловко.— Я забыл.
— Что-нибудь передать? — спросила она сдержанно, но любезно.
— Нет, ничего, спасибо,— переминаясь, сказал он.— Я… в армию иду…
— В армию? — не поняла она.— Солдатом?
— Да…— ответил он, как будто сознался в чем-то.
— Счастливой дороги,— спохватилась она.— Я передам Гале.
— До свидания,— сказал он и пошел вниз.

Журнал «Юность» № 8 август 1972 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: День бабьего лета, Литература | Оставить комментарий

День бабьего лета – 15-16

Переулками Антон вышел к Гоголевскому бульвару. Уже падали листья, но незаметно, еще не дружно, одиноко; редкий желтый зигзаг прочерчивал воздух. И когда лист уже лежал на земле, его след еще тянулся за ним, висел в воздухе.
Уже заметнее была чернота стволов и чугунной бульварной решетки. Но отчетливой она станет лишь зимой, на снегу. Антон подумал, что зимой его уже здесь не будет.
Давно он не был на бульваре в это время. На скамейках, пристроив фанерки, играли в домино пенсионеры. Гуляли с колясками молодые женщины. Но больше всего было старух и детей. В этот рабочий час на бульваре среди старых и малых он почувствовал себя слишком явным, заметным и неуместным, лишним.
Он миновал памятник Гоголю и вышел на угол Арбата. Старая улица была сонливой и тихой.
За «Прагой» на бетонном проспекте кипело движение.
Антон вышел на площадь и попал в толпу. Целый день текла она над тоннелем в самом узком месте площади, сжимаясь и растекаясь, как в песочных часах. Из-за угла кинотеатра скрытый пульс метро через равные паузы выталкивал на площадь густые порции людей. В толпе яркими кляксами выделялись букеты продавцов цветов, смуглых девушек и усатых красавцев в широких кепках. Антон дошел до знаменитого университетского двора. На площади, по которой день и ночь неслись машины, этот двор был оазисом.
Старое желтое здание с белыми колоннами замыкало уютный зеленый двор с трех сторон. С четвертой, со стороны улицы, его надежно ограждала чугунная решетка, оправленная камнем. Вдоль решетки густо росли деревья и стояли скамейки.
В углах дома деревья образовывали зеленые ниши.
В них застенчиво стояли статуи: справа Герцен, слева Огарев. Середину двора занимал ровный газон, росли цветы. Шум площади сюда почти не проникал. Двор казался далеким, загородным. А назывался среди завсегдатаев «психодромом».
Днем здесь было весело. Здесь прогуливали лекции, спорили, отдыхали, смеялись, читали, флиртовали, курили, но особенно людно становилось в перерывах между лекциями, когда из всех дверей валили студенты. В глазах пестрело от яркой одежды, красивых девушек, элегантных костюмов щеголей, модных лохмотьев чудаков оборванцев — все перепутывалось, и казалось, что ты попал на веселый карнавал. Приезжие, шагая по тротуару, столбенели и ошарашенно смотрели сквозь решетку во двор.
К вечеру становилось тихо. Сидели влюбленные, забегали поболтать и выкурить сигаретку девушки и молодые женщины, иногда на скамейке негромко бренчала гитара, а совсем поздно шли приглушенные мужские беседы, и даже ночью в темноте под деревьями печально вспыхивал и гас огонек уединенного курильщика.
Сейчас был как раз перерыв между лекциями.
У Антона зарябило в глазах. Он стоял на тротуаре и смотрел сквозь прутья решетки. До него доносились слова, обрывки фраз; он удивился легкости, с которой здесь толковали о разных вещах. Вдруг подумал, как мало знает. Стало тревожно, не по себе. Как будто прозевал что-то свое, верное, упустил единственное в жизни — настоящую любовь.
Заныло внутри, а кожу обожгло зудом: Антон не мог оставаться на месте. Он рванулся вперед, обгоняя прохожих. В окнах гостиницы «Националь» висели глянцевые картинки, рекламы путешествий.
Он подумал, что нигде еще не был. Обернулся в тревоге. Все вокруг было с детства знакомо. Гостиница «Москва», Исторический музей, Кремль, Александровский сад, Манеж. Они были всегда, всю жизнь.
Вдруг в его стопроцентном зрении прорезалась какая-то новая цель, дополнительная возможность.
Все вокруг было по-прежнему и иначе. Он подумал, что он уедет, а все останется. И смотрел уже другими, зоркими глазами. То, что было привычным, стало новым и незнакомым. Антон подумал, что вот жил день за днем, а ничего не успел.
И уезжал пустым.
Он взглянул на часы: начинался двенадцатый час.
И все теперь уходило надолго, далеко. Его охватила лихорадка. Нужно бежать, торопиться, пока еще есть время, успеть хоть что-то, хоть чуть-чуть, немного…

16
Он быстро дошел до Волхонки, поднялся к Пушкинскому музею. Во дворе было пустынно. Вдоль газона гулял милиционер. Был санитарный день.
Антон торопливо двинулся к Каменному мосту.
С моста были видны набережные, Кремль, купола церквей, деревья, особняки, крыши и встающие друг над другом дома. Антон старался все запомнить, сохранить. Никогда раньше не думал он о городе вокруг себя, не замечал. И набирался Москвы напоследок: за день — на два года.
За мостом он свернул, переулками вышел к Третьяковской галерее. И здесь было пусто, гулял милиционер. Выходной. Не везло. Антон сорвался и побежал.
Он бежал, торопя себя, пытался что-то схватить, втиснуть в память, увезти с собой, боялся упустить последнее — не знал что, обегал музеи, галереи, выставки, как будто старался надышаться. Но везде был выходной, ремонт, смена экспозиций и «Закрыто» просто без причины, как утро после ночи.
Такой был день.
По центру Москвы носился человек призывного возраста, стриженный под машинку, рвался в двери — двери были закрыты.
«Не успел»,— подумал Антон.
Он вернулся к себе на Арбат. В «Художественном» шел восточный фильм. И чтобы день не был совсем порожним, Антон купил билет.

Журнал «Юность» № 8 август 1972 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: День бабьего лета, Литература | Оставить комментарий

День бабьего лета – 17

Виктор сидел в отделе, вперившись в палисадник за окном. Все предметы, явления, люди всегда имели для него твердый, буквальный смысл: стол — это стол и ничто иное. Что было на виду, то было все, и каждое слово значило только то, что обозначало: ни в чем не было ничего скрытого, какой-то другой, неожиданной сути. Все можно было рассчитать, сконструировать, вычислить.
Но сегодня мысль не катилась наезженно, буксовала: кто-то насыпал песочек в отлаженный механизм. Антон уезжал. Друзей нет. Мама старенькая.
Жена ушла. И что же? Один?
Он вспомнил прошлогодний разговор с Леной.
— Ты хороший конструктор,— сказала она, как будто сожалея.— Тебя бы еще оживить.
— По-твоему, я неживой? — спросил он.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
— Ты никогда не сомневаешься,— сказала Лена — Сомневаться, иметь право на сомнения — тоже радость. Я думаю, кто ее не знает, тот обделен, несчастен. Хотя не подозревает об этом.
— Значит, все дело в сомнении? — спросил он насмешливо.
Сейчас он вспомнил этот разговор.
— Что-то ты малохольный какой-то,— сказал начальник, приятель, партнер по пинг-понгу.
— Нет, я так, ничего…
— Что стряслось?
— Особенно ничего. Так, вообще… Брат в армию уходит, мать волнуется.
— Когда уходит?
— Сегодня.
— Что ж ты молчишь?! Шагай домой!
— Да, пожалуй…
Он вышел на улицу. Было солнечно. Стояли последние погожие дни. Тепло было грустное, осеннее. В этом уходящем тепле бабьего лета, в неярком солнце, в желтеющих листьях проступала обреченность: уж скоро, скоро… Росло сожаление об ушедшем лете.
Он медленно брел и не заметил, как оказался в переулках Мещанских улиц. Вспомнил, что в тупике, застроенном маленькими деревянными домами, живет Андреич.
Они изредка виделись на работе, хотя были давно знакомы. Познакомились несколько лет назад, когда инженеров и рабочих послали на воскресенье в подшефный колхоз. Виктора и Андреича поставили рядом копать траншею, и они понравились друг другу, потому что каждый видел, что другой ловко управляется с лопатой и ломом и работает добросовестно, хотя платы никакой не полагалось; дело было в выходной, а кормили и лентяев и ретивых одинаково. Не умели они, взявшись за дело, работать в часть того, что могли; на том и сошлись.
В стремительном беге дней, в сумасшедшей скорости московского центра Виктор забыл эту тихую улицу, темные срубы за палисадниками, маленькие оконца с геранью, кошками и резными наличниками, старух у ворот, калитки с железными щеколдами, и теперь даже не верил, что он в Москве и что поблизости день и ночь гудит Садовое кольцо.
В трещинах асфальта и плешинах земли росла трава. По мостовой и в палисадниках слонялись озабоченные собаки. Старухи у ворот, на мгновение умолкая, провожали его глазами: передавали от двора к двору.
Андреич работал сварщиком. Он жил с женой, тещей, двумя дочками и кошкой в небольшом, обшитом тесом доме с зеленой крышей. Виктор не собирался заходить, но, увидев в окне сквозь желтеющие листья знакомое лицо, как-то странно и нелепо потоптался у изгороди, направился к входу, а потом повернулся и бросился назад.
Он порыскал в переулках, обнаружил магазин и, удивляясь себе, купил бутылку водки. Где-то за домами гремел старый трамвай. Все было непривычно: и эти переулки, и магазин, и эта бутылка среди бела дня, которую он неумело и открыто нес, сжимая в пальцах горлышко.
В окно уже пялилась вся семья; жена, две дочки, теща и даже кошка. Виктор смущенно вошел под взглядами.
— Я смотрю: никак гость? — сказал Андреич, пропуская его в дом.
Он познакомил Виктора со всеми домочадцами, и все тотчас исчезли, как будто предстоял серьезный тайный разговор. За дверьми настала такая ответственная тишина, что Виктор почувствовал вину за то, что не может сказать ничего секретного и важного.
Цветы в вазонах и большой фикус в кадке застили свет. В комнате стоял полумрак. И мебель здесь была простая и старая, довоенных времен. Виктор неловко поставил бутылку на стол.
— Придется вам одному,— сказал Андреич. — Мне во вторую выходить.
— Нисколько нельзя?
— У меня правило. С электричеством работаю.
— Да… Это верно,— сказал Виктор и подумал, что не умеет он разговаривать с людьми просто так, без дела. Хозяин поставил перед ним рюмку, принес квашеной капусты, хлеба, сел напротив и внимательно смотрел в лицо. Виктор не знал, о чем говорить.
Он вспомнил, с какой легкостью люди везде заговаривают друг с другом, как легко сходятся, откровенничают, и он напряженно думал, что бы ему сказать, и это сковывало его еще больше. К тому же эта проклятая обязывающая тишина. Виктор даже представил, как за дверьми все ждут, что же он скажет.
Пить не хотелось. Он наполнил рюмку и, злясь но себя, что его занесло сюда, выпил. Потом отодвинул бутылку и сказал:
— Спрячьте до другого раза.
Андреич усмехнулся и спросил:
— Будет ли другой раз?
Виктор растерялся:
— А чего ж…
— Вам ведь пить не в охоту.
— Пожалуй,— согласился Виктор.— Как это случайные собутыльники по рублю сбрасываются?.. Андреич засмеялся:
— Общительность требуется. Вам не случалось?
Виктор представил, как он с кем-то выпивает в подворотне, и даже засмеялся:
— Нет. А вам?
— Мне приходилось. Раза два-три…
— Я б не смог.
— Люди всякие бывают: слабые, сильные… К ним иногда снисходительность нужна. Да и вообще не все то главное, что на виду. Один гнет свое непреклонно, прет по жизни, как поезд по рельсам, а жизни в нем никакой, одна жесть. У человека все живое, теплое: тело, кровь. Тронь его острым — больно станет.— Он помолчал.— Вы извините, что с вами не выпил. Я, правда, перед работой не пью.
— Да я и сам не очень-то хотел,— сказал Виктор.— Не знал, как зайти.
— А просто и зашли б. Мы ж и знакомы давно и работали вместе. Что тут причину надумывать?..
Я ж вижу, вы не по делу, забота у вас. Отвыкли люди ходить друг к другу с заботами. По делу могут, а так, поделиться, разучились.
И вдруг Виктора потянуло рассказать этому человеку о жене, о брате, о матери, послушать, что тот скажет, но он сдержался, промолчал.
Они посидели немного, Виктор встал.
— Я пойду, извините,— и, стыдясь, опустил лицо и направился к двери.
Переулками и дворами он вышел к Троицкой улице, спустился на Самотечную площадь и долго шел по Садовому кольцу. Теперь он снова был собран и досадовал на временную расслабленность.
«Нужно за собой следить,— думал он.— Так недолго и совсем распуститься. Начнутся приступы откровения, мягкотелость…» Но пока он шел, затягивая себя в привычные шоры, временами появлялись и исчезали сказанные недавно слова: «Не все то главное, что на виду».
Он свернул с шумного Садового кольца и бездумно петлял переулками. Он редко здесь бывал.
Москвичи, кроме своего района и дороги на работу, часто не знают многих уголков громадного города и, случается, годами не бывают в стороне от мест своей привычной жизни. И вдруг не узнают давних районов, удивляются переменам и даже могут заблудиться.
По странному совпадению три месяца назад он шел этой улицей. Тогда он только расстался с Леной и шел озабоченно, не замечая ничего вокруг. Его окликнули, он обернулся. Из маленькой будки выглядывал плечистый мужчина.
— Огонька не найдется?
Над будкой висела вывеска «Ремонт часов».
— Что-то новое,— прохладно отозвался Виктор.
— Будка новая, только поставили…
— Будку я вижу,— сказал Виктор, глядя в крупное мужское лицо.— Но я не об этом. Я к тому, что сено к корове не ходит. Нужен огонь, выйди прикури.
Часовщик помолчал, поиграл желваками, а потом пересилил в себе что-то, усмехнулся:
— Люблю я с доставкой на дом. Чтоб полный сервис…
— Тебя бы грузчиком на стройку,— зло сказал Виктор и двинулся дальше.
Теперь он не верил своим глазам, на месте старых двухэтажных бараков поднимались высокие новые дома. Он даже поискал дощечку с названием улицы. Нет, все правильно, вот даже часовая мастерская та же. Он остановился и застыл.
К маленькой будке подъехала инвалидная коляска.
Открылась дверца, из нее высунулись две руки с костылями, нашли точки опоры, и следом в дверцу протиснулся плечистый человек, навалился на костыли и стал медленно придвигаться к дверям будки, на которых висел замок. Он упирался костылями в землю, подтягивал к ним мертвые, тяжелые ноги и проволакивал себя вперед. Так он добрался к дверям, достал из кармана ключ, снял замок.
Виктор перешел на другую сторону улицы, чтобы видеть, что внутри. Человек втащил себя в будку, отставил костыли, уперся руками в стенку и в барьер и неожиданно легко на руках перебросил себя в кресло. «Не все то главное, что на виду…»
Виктор подбежал к ближайшему киоску и купил спички. Потом медленно пересек улицу, подошел к широкому окну будки, выходящему на тротуар. За стеклом стояли и висели часы разных марок, Все они показывали точное московское время. Виктор машинально оттянул рукав и взглянул на свои: они немного отставали, Он перевел стрелки и придвинулся к оконному стеклу. Мастер, вставив в глаз лупу, собирал маленькие дамские часики Виктор стукнул в стекло Часовщик поднял голову и удивленно открыл второй глаз. Виктор зажег спичку, жестом предложил огня.
Мгновение человек ничего не понимал, потом улыбнулся и сделал руками крест — бросил. Он достал из коробки леденец, кинул в рот. Спичка догорела и обожгла пальцы Виктор взмахнул кистью, потряс пальцами и подул на них, как маленький.
Они через стекло улыбнулись друг другу, Виктор двинулся дальше. «Не все то главное, что на виду…»
Он добрел до Центрального парка. Здесь было тихо, приветливо. Пусты были аллеи и лужайки среди кустов, на асфальте лежали палые листья, играли солнечные блики. Гладко и ровно тянулись стриженые газоны, Захотелось снять ботинки, погулять по траве босым, чтобы ноги ощутили бархатный холод газона.
Какой-то старик ответственно и строго работал на пруду веслами. Виктор тоже взял лодку, стал грести. Капли, срываясь с весел, горели на солнце.
Сквозь освещенную воду таинственно виднелось дно. На воде покачивались желтые листья.
Виктор сдал лодку, направился к качелям. Медленно двигалась очередь детей Он скромненько встал последним. И так медленно, спокойно, почти умиротворенно обходил час за «асом аттракционы, пока не обошел все и даже удивился что больше нет — втянулся.

Журнал «Юность» № 8 август 1972 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: День бабьего лета, Литература | Оставить комментарий

День бабьего лета – 18

Антон сидел в переполненном зале. Это была жуткая история, кошмар, все чувства вдребезги. С начала прошло минут пятнадцать, и, хотя зал уже был полон сострадания, час всеобщего плача еще не наступил. Но близился, близился…
Антону было тошно, как будто он съел сразу целый торт. Раньше досидел бы, досмотрел, лениво, без интереса, просто так, от скуки. Но теперь почувствовал, как уходит, пропадает время — минута, другая, еще одна…— впустую, бездарно.
Наступая в темноте на ноги, выбрался из зала. Дневной свет резанул глаза. Взглянул на часы: начало первого. Медленно побрел, щурясь на солнце.
То, что примелькалось, что, не замечая, видел каждый день, теперь он зорко высматривал из-за тридевяти земель, из армейской жизни. Каждый предмет, дома, деревья вырастали в значении: они оставались здесь, в прежней жизни, а он уезжал.
Антон задумчиво подошел к автобусной остановке и привычно, как каждое утро, сел в автобус. Он не думал, куда и зачем едет, все случилось само собой: дорога еще жила в нем. Он сошел и механически, как всегда, направился в проходную. И лишь здесь опомнился: спросили пропуск.
Антон растерянно пошарил в карманах и вспомнил, отошел. Кто-то его позвал. В дверях проходной стоял Чернаковский.
— Ты что, не рассчитался? — спросил он.
— Рассчитался.
— А что ж пришел?
— Ничего… так…
Мастер посмотрел на него внимательно, помолчал и спросил:
— Когда уходишь?
— Сегодня.
— А куда отправляют?
— Не знаю.
Чернаковский снова помолчал и сказал:
— Ничего, это неплохо…
— Что?
— Куда б ни отправили, все новое. Я б и сам не против.
— Что не против?
— Хорошо, когда не все позади,— сказал невесело Чернаковский. Антон молчал.— Ладно, пойду,— сказал мастер.
Он пожал Антону руку и ушел в проходную. Антон медленно побрел назад. В переулке ломали старый деревянный дом. Гусеничный кран отводил в сторону стрелу, разгонял ее и ударял висящим на цепи металлическим шаром в стену дома. Дом был весь в трещинах, но еще держался, глядя на улицу темными пустыми окнами, и вздрагивал при каждом ударе. Было видно, как внутри дома раскачивался оранжевый абажур.
Антон подумал, что люди, жившие здесь, получили квартиры в новых домах и эти квартиры лучше прежних, а вот больно, должно быть, смотреть, как ломают твой старый дом. Все мечтают о новых квартирах с удобствами — «Скорее бы сломали этот клоповник!»,— но вот приползает машина на гусеницах и железным шаром разбивает дом, в котором ты прожил столько лет; даже слезы навернутся. Но от этого никуда не уйти, вырастет новый дом, который станет для кого-то тем, чем для тебя был старый.
Шар ударил в дом, и целая стена, подняв облако белой пыли, рухнула на землю. Все даже вздрогнули. Когда пыль рассеялась, обнажилась внутренность дома. Абажур загадочно остался висеть среди обломков, мозоля глаза своим неуместным цветом.
Была в нем какая-то насмешка, но вместе с насмешкой была и какая-то горечь.
Но Антон об этом не думал. Он подумал, как много старых московских домов исчезнет, пока его здесь не будет, и как много появится новых. Они уже росли один за другим на этой улице, ставшей почти незнакомой.
Антон взглянул на многочисленные циферблаты, назойливо выглядывающие из окна часовой мастерской, и вспомнил, что его часы спешат: давно собирался проверить.
«Хоть часы за весь день починю»,— подумал Антон и зашел в будку.
Часовщик сдвинул лупу на лоб и взглянул на Антона.
— Слушаю вас,— сказал он.
— Часы бегут…
— Постараемся придержать их, чтобы вовсе не удрали,— улыбнулся мастер и протянул громадную руку. Антон удивился ее величине и опустил в нее часы, как в мешок.
— Что, сынок, думаешь, с такими руками бочки бы грузить? — спросил мастер, открывая футляр.
— Да нет…— смутился Антон.
— Подумал, я вижу,— сказал мастер.— Ничего… Все так думают, молодые и старики.— Он помолчал.— На молодых я не обижаюсь, они войны не знали.
Вся мастерская была наполнена шумом часов. Тикали секундомеры и настольные хронометры, стучали наивные ходики, сипло дышали старинные настенные часы. Они висели в деревянных футлярах, с римскими цифрами на циферблатах и с ажурными медными стрелками. На полках стояли кабинетные часы из бронзы и мрамора и современные будильники, а в углу монументально возвышались большие напольные часы. Антон заметил прислоненные к стене костыли.
— Я б и сам так думал,— сказал часовщик.— Что ж блох ловить, если сила есть.
Он опустил лупу на глаз и стал копаться в часах.
Потом сказал:
— Ты бы оставил их, я проверю.
— Я не могу, в армию сегодня ухожу,— сказал Антон.
Мастер на мгновение прекратил свои мелкие и осторожные движения инструментом, помолчал и вздохнул:
— Тогда, конечно…
Он долго молчал. Только шуршали внутри футляров шестеренки, стучали маятники и временами раздавался мелодичный бой.
— Я и сам долго не мог привыкнуть,— неожиданно сказал мастер.— Очнулся в лазарете и не могу понять: что это я такой короткий. Щупаю ноги, а там пусто. И чешутся. Ног нет, а они чешутся.
Даже сейчас иногда. И снятся… Сам себе я снюсь с ногами…
Он замолчал. Молчал и Антон: сдавило горло.
Он проглотил ком и тихо спросил:
— А потом как?
— Потом? Я до войны монтажником был, на высоте работал. Решил часовщиком стать, ноги тут не нужны. Стал учиться… А руки грубые, к железу привыкли… Ну и не получается ничего. Стал подумывать: нет мне на земле дела. Одно время руки хотел наложить. Так часто бывает. На войне человек не боится, лезет в самое пекло, а в мирной жизни всего опасается. Потом ничего, осилил себя. Теперь любые часы понимаю. Особенно люблю старинные чинить. Нравится мне их секреты разгадывать.— Он помолчал и добавил: — Значит, нашел себя…
Он поднял лупу, щелкнул футляром.
— Готово.— И над барьером протянул часы Антону.
— Что я вам должен? — неловко спросил Антон.
— Ничего, сынок, носи на здоровье. Счастливой дороги…
— Спасибо,— пробормотал Антон.— До свидания.
Он вышел и подумал, что обязательно проверит здесь часы, когда вернется из армии.

Журнал «Юность» № 8 август 1972 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: День бабьего лета, Литература | Оставить комментарий

День бабьего лета – 19

По аллее Виктор направился к набережной. Он вышел на широкий солнечный плац, за которым текла река. Над водой за парком висел Крымский мост. И так же двугорбо, остро поднимался в воздух шатер цирка-шапито.
Вокруг шатра теснились вагончики на колесах. За ними в глубине ворчали звери. Было пусто, безлюдно. Стояли фанерные щиты с яркими цветными афишами.
Виктор пошел вдоль длинной железной решетки.
Казалось, что она так и поставлена вокруг вся сразу, целиком, без пауз. Лишь в одном месте среди монотонного частокола прутьев взгляд неожиданно соскальзывал в пустоту: решетка прерывалась; потом текла дальше.
Виктор робко вошел в брешь. Со всех сторон в шатер вели хрупкие лесенки; брезентовые пологи над ними были плотно зашнурованы, и весь шатер напоминал тугой рюкзак.
Только в одном месте полог был отброшен, и было видно, что внутри темно. Хищники за шатром поурчали и смолкли, и стало так тихо, что Виктор услышал, как ветер с реки играет на прутьях решетки.
Он стоял на первой ступеньке и смотрел в темноту. Оттуда доносился стук копыт. И вдруг грудь наполнили холод, и пустота, и тревога, и то позабытое предчувствие, что сейчас что-то произойдет,
и то ожидание счастья, которое вновь сделало его давним, маленьким,— послевоенный неуют; черная дребезжащая тарелка на стене: голос Левитана; комнатный холод, есть хочется, за домом пустыри и поваленные заборы, и сараи, сараи, поленницы дров, и самая большая ценность на свете — хлебные карточки, выше которой есть лишь одно: миг, когда после бега, уверток, надежд и отчаяния можно, задыхаясь и сдерживая дыхание, приникнуть к темной щели, где переливаются огни, гремит музыка и сквозь чьи-то ноги и спины виден кусок залитой светом арены.
Потом, после представления, мальчишки собирались вместе и рассказывали, кто что видел, и все обязаны были рассказывать подробно и даже показать, потому что каждый видел лишь свой кусок арены, а некоторые только купол и воздушные номера.
В другой раз, если удавалось пробраться, они менялись местами, и так раз за разом они собирали все представление по частям.
Теперь он снова был тем мальчишкой.
Он осторожно поднялся по лестнице и заглянул внутрь. Там было пусто и темно. Ряды голых скамеек уходили по кругу. Посреди полуосвещенной арены стоял рабочий в комбинезоне и держал под уздцы белого коня. На зачехленном барьере сидела наездница в черном трико и полотенцем устало вытирала лицо.
Виктор бесшумно шагнул внутрь, сел на скамейку. Брезент тотчас отсек все звуки: шелест листьев, шум движения на мосту, далекий городской гул. Рядом из проема падал дневной свет. Виктор по скамейке скользнул дальше, в темноту.
Теперь он сидел в темной отсеченной тишине. За спиной парусил брезент. Наездница подошла к коню, пустила рысью по кругу. Потом разбежалась, вскочила в седло.
Виктор, не двигаясь, сидел в темноте. Он притих, сжался, как тогда, давно, когда припадал к щели, от которой в любую секунду могли оттащить «за ухо.
Мерно скакал конь, а она гуттаперчево складывалась и распрямлялась, вся внимание и сосредоточенность, безжалостно скручивала свое тело и, даже когда становилась в седле, не улыбалась победоносно, как вечером, как на афише, а выдвигала быстро нижнюю губу и углом рта обдувала щеку, чтобы смахнуть прядь волос.
Шерсть коня влажно блестела, и мокрой была артистка. Каждое движение она повторяла еще и еще.
Виктор даже устал. Иногда конюх бросал ей полотенце, она на ходу вытиралась. Копыта глухо били в опилки.
Наконец она спрыгнула; рабочий побежал за конем, поймал уздечку. Артистка села на барьер, потом легла на спину и закрыла глаза.
— Будем еще работать? — спросил конюх.
— Нет, все. До вечера…
Он увел коня. Она продолжала лежать, не открывая глаз. Лицо у нее было измученное и бледное, а тело казалось совсем слабым, и нельзя было поверить, что оно такое сильное и упругое.
Виктор пришел в себя, вернулся из детства. На барьере лежала усталая слабая женщина; сквозь тонкую черную ткань просвечивала, как будто мерцала кожа.
Без единого звука он стал перелезать через скамейки, спустился вниз и сел над ней во втором ряду — в первом не решился.
Стояла тишина. Наверху хлопал под ветром брезентовый купол. Она внезапно открыла глаза, испуганно посмотрела по сторонам, увидела Виктора, испугалась еще больше и быстро села.
— Вы кто?!
— Я так… вошел. Было открыто…— сказал он неловко.
— Сейчас посторонним нельзя.
Волосы у нее были светлые, а шея высокая, тонкая.
— Я не посторонний,— сказал он.— Я все детство простоял у щели.
Она смягчилась, улыбнулась, посмотрела на него внимательно.
— Любили цирк?
— До смерти!
— А теперь?
— Давно не был,— признался он, чувствуя себя виноватым.
— Все так. Любят, любят, потом вырастают — перестают. Забывают.
— Да,— сказал он.— А сейчас вот усидел, все вспомнил.
— Цирк?
— И цирк тоже.
— А что еще?
— Те годы, себя, детство… И даже не вспомнил, а прожил, побыл тем, собой… Пока вы работали.
Она задумалась, опустила голову. Волосы у нее на затылке были совсем мокрыми.
— Устали? — спросил он.
— До чертиков,— ответила она.
— А вечером, когда огни и музыка, будете улыбаться и блестеть глазами?
Она грустно улыбнулась, покивала с печалью.
— Работа…
— Нравится?
Она посмотрела на него, как будто удивилась, что они незнакомые люди; им легко говорилось и
даже не по пустякам, даже всерьез.
— Вы знаете, издали все красиво.
— Знаю,— сказал он.
— А близко… вот… видите…
Он молчал.
— А есть еще то, что никто не видит. Манеж — гостиница, гостиница — манеж. Днем репетиции, вечером представления. Едва добираешься до постели.
В субботу и воскресенье по два, а то и по три выхода. И в праздники… У других хоть свободные дни, а мне нужно лошадь выводить. И все время на колесах. Разъезды… Гостиницы, гостиницы… А жизнь идет, ничего не видишь…
Он молчал. Было стыдно, что в ответ он не рассказывает о себе, не делится, вроде не принял откровенности или, того хуже, вполне благополучен.
— Вы освободились? — спросил Виктор.
— Да, до вечера.
— Я провожу вас, погуляем.
— Спасибо,— сказала она мягко.— Я бы с радостью. Но мне вечером выступать, нужно отдохнуть. А то ничего не смогу. Посплю в вагончике.
Он молчал, не зная, что сказать. И во второй раз сегодня подумал, что не умеет разговаривать с людьми просто так, без дела.
— Вы приходите вечером,— сказала она просто.— Я оставлю вам контрамарку. А потом погуляем.
— Да,— сказал он.— Приду. Конечно.
Она пружинисто пошла через манеж, и тело ее снова было сильным и упругим. Виктор бегом поднялся к выходу, нырнул наружу. И ослеп — привык к полумраку.
Он медленно прошел за решетку. Возле нее стояли яркие, разрисованные щиты. И бежал белый конь с красно-синим плюмажем, и стояла в седле розовая наездница, улыбалась бесстрашно и гордо.
Виктор подошел к парапету набережной. По реке бежал речной трамвай. Мелкие волны ударяли в гранит. От нагретого камня приятно тянуло теплом.
Виктор лег животом на край, свесился вниз головой.
В затылок пригревало солнце. Было тепло, уютно. Внизу, на воде, играли яркие блики, переливался слепящий блеск. Но отнюдь не радужно всплыли в памяти послевоенные годы, холодные, серые дни, уроки впроголодь, неуютные сумерки, слезы и его юная решимость пробиться.
Сквозь логику и строгую четкость последних лет невнятно, как масляные пятна на бумаге, проступили, стали яснеть — кто-то наводил фокус — смутные воспоминания, старые вещи, какие-то предметы, незначительные детали, милые щемящие пустяки, давно забытые, потерявшие ценность.
Зеленый тихий двор, тяжелая мебель, скрипучий паркет, малиновый абажур, желтоватая бумага книг, медная настольная лампа, старые пластинки, чье-то ночное парадное, бульварная скамья с тайной алгеброй на спинке — большие буквы и между ними плюс… Все имело смысл и доброту.
Оказывается, все это жило в нем. Оно таилось под глянцем последних лет, под новыми, удобными вещами, забылось за отмеренными, правильными днями, за блеском полировки, за проклюнувшимся едва комфортом. Исподволь зрело и вот определилось: старые, неудобные, неуклюжие вещи и прежняя жизнь важнее нынешней правильности и порядка и важнее многих ловких, удобных вещей, которые каждый день окружали его теперь. И даже дороги и близки,
Выходило: у того, что он имел когда-то, были свое лицо и душа, но потом они подевались куда-то, растаяли, исчезли. И тогда он был богат, а теперь беден.
Он почувствовал сожаление. Точно не приобрел за все годы, но потерял — упустил что-то важное, самое ценное, без чего и жить не стоит.
Он вспомнил годы, когда шел вперед, сцепив зубы. Он пробился. Но выковывая себя в дороге, он сам, добровольно, лишал себя зрения, слуха, вкуса и обоняния. И привык так жить. И с тем остался.
Это была непомерная плата.
Виктор сощурил глаза, замер, застыл, погрузился в солнечное тепло, в блеск, в оцепенение, в дрему.
И то ли придумалось, то ли приснилось, то ли привиделось среди блеска и водяных бликов, что скачут они вдвоем на конях — в зной — по степи.

Журнал «Юность» № 8 август 1972 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: День бабьего лета, Литература | Оставить комментарий

День бабьего лета – 20

Антон брел, брел и не заметил, как оказался в переулках возле Плющихи. Здесь было пусто, тихо, грелись на солнце кошки, иногда дорогу перебегали сонные собаки. С Садового кольца и с набережной сюда слабо доносился ровный тугой гул. От больших улиц переулки были ограждены высокими домами, а сами, тесно сплетаясь, петляли среди покатых косогоров. Здесь, почти в центре Москвы, среди близких высоких домов, провинциально стояли двухэтажные деревянные дома, потемневшие от времени, в которых даже летом окна между рамами были проложены ватой и украшены елочными игрушками. За домами лежали зеленые дворы, отделенные друг от друга покосившимися заборами и сараями.
Антон свернул за угол и сел в автобус. На заднем сиденье сильно трясло. Антон смотрел в окно. Он уже не останавливал глаз на деталях, которые нужно было запомнить, на отдельных домах, окнах, витринах — взгляд его рассеянно скользил вдоль улицы: эти переулки, улицы и бульвары жили в нем как одно целое, как живет в человеке детство.
Автобус выскочил на Садовое кольцо, круто развернулся и понесся к Смоленской площади. Здесь Антон вышел, дошел до угла Арбата. Слегка изгибаясь, весь Арбат лежал перед ним. Антон еще не уехал, но Арбат уже жил в нем, весь сразу, не дробясь на детали, как живет в тебе родина, когда ты вдали от нее.
Рядом заворачивал троллейбус. Внезапно над его крышей загремел металл, раздался звон. Троллейбус дернулся и остановился. Водитель рванул дверь, запальчиво выскочил, но тут же скис; запал его исчез. Задрав голову, он тоскливо смотрел вверх. Прохожие замедляли шаги, некоторые останавливались.
Троллейбусные штанги, как жерди, торчали в стороны. Оголенный провод свисал, закручиваясь и пересекая мостовую. Его медленно и опасливо объезжали машины. Движение застопорилось, стало тесно, и крик автомобильных гудков наполнил улицу. На тротуарах толпились люди.
Водитель троллейбуса пошарил в карманах, нашел две копейки и направился к телефонной будке. Появился милиционер, перекрыл движение. Вскоре примчалась аварийная машина. Из кабины быстро выскочили рабочие, проворно забрались на вышку; скрещенные подпорки стали выпрямляться, площадка с рабочими поползла вверх.
Антон удивился. В одном из рабочих он узнал Диму Лаптева. Насколько Антон знал, тот работал электриком в жэке, брал рубли и трешки у неумех.
Они быстро и ловко подтянули провод и стали крепить. Работали они споро и точно, ни одного лишнего движения, все инструменты под рукой, и только изредка перебрасывались словами. Рядом с Антоном стояли двое приезжих, держа в руках сетки, наполненные свертками и пакетами, и Антон слышал, как один другому сказал:
— Хорошо работают.
И все незнакомые люди, кто стоял и смотрел, были уже объединены этой работой, обсуждали ее и даже подавали советы.
— Лапоть! — крикнул Антон громко.
Его голос прозвучал отчетливо и неуместно.
— Что горло дерешь?! — спросил рядом старик,— Люди работают…
Но больше всего его удивил сам Лаптев. Он слышал, Антон мог поручиться, но не подал вида, только на секунду скосил вниз глаз и продолжал работать.
Когда машина отъехала, возобновилось движение, люди стали расходиться, Антон подошел к машине.
— Ты что? — недовольно спросил Лаптев, спрыгивая на землю.— Все смотрят, а ты…
И держался он официально, как часовой на посту.
Антон даже растерялся.
— Ты вроде в жэке работал? — спросил он, — Теперь не работаю,— хмуро ответил Лаптев, как будто отодвигая Антона, как будто опасаясь, что тот снова выкинет что-то неуместное.
В это время Лаптева позвали.
— Звони,— милостиво разрешил он, залезая в кабину.
Антон хотел сказать, что не сможет, уходит в армию, но машина ушла. Он перешел на другую сторону Садовой и свернул в переулок. Антон брел, размышляя, как переменился Лаптев: еще недавно хвастал, что зарабатывает иногда десятку в день и что работа не бей лежачего, а вот не выдержал, ушел. Теперь и деньги не те и работа опасная: жди, что где стрясется, и мчись выручать, как на войне.
Антон понял, что Лаптев гордится, когда работает на виду у всей улицы: и работа вроде бы не мирная, и он здесь, на этой улице, сейчас самый главный.
Антон вспомнил, как подкатила машина и еще не успела остановиться, а Лаптев стремительно лез вверх, точно матрос парусного корабля.
Он услышал гомон голосов и свернул за угол. Среди старых желтых домов на задворках больших зданий стоял павильон «Пиво-воды № 14». Гомон голосов встречал прохожих еще в переулках и пугал невидимым происшествием. Потом глазам открывалась очередь. На перекрестке пахло пивом.
Стоящие впереди отклеивались от окошка павильона, пробирались в толпе с полными кружками, разбредались вокруг в поисках местечка. На камнях под музыкальной решеткой, похожей на сдвинутые лиры, стелили газеты с легендарной воблой. Ветки густых деревьев образовывали зеленый навес.
«Пиво-воды № 14» располагались в центре неглубокой лощины с пологими склонами, по разным сторонам которой стояли два высотных дома: Министерство иностранных дел и Совет Экономической Взаимопомощи. Они были видны с тихого пивного перекрестка.
А внизу, между ними, среди столичной московской суеты, под близкий гул Садового кольца, жила себе вольная мужская республика, кипела своими страстями.
Антон взял кружку пива, поискал место, пристроился. Рядом молча потягивал пиво пожилой рабочий в кепке. Вокруг стоял галдеж.
— Там сыграли вничью, дома выиграют…
— А мастер мне: никаких отгулов…
— Заезды — так себе, я в ординаре ставил…
Пивной дух плыл в переулки. Горячились студенты, удрали с лекций; у ног послушно стояли портфели. Тихо беседовали два пенсионера. Спорили болельщики. Между кучками бродил со своим стаканом маленький, невзрачный человек.
Он сунулся к студентам, они отлили пива, но остаться не разрешили. Болельщики и не капнули.
Пенсионеры стакан долили, но заворчали: «Ступай, ступай…» Человечек выпил свой стакан, собрал пустые кружки, понес к окну.
— Вот помощничек,— сказала продавщица.— Хоть в мужья бери.
— Я б пошел,— объявил человек из очереди.— Все равно, что на пивной бочке жениться.

Журнал «Юность» № 8 август 1972 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: День бабьего лета, Литература | Оставить комментарий

День бабьего лета – 21-22

Вдоль гранитного парапета Виктор вышел к парковому причалу. Под ладонью заскользил поручень турникета. Подходил речной трамвай. Мелкие волны шлепали в стенку. Деревянный причал поскрипывал и качался. Вода неровно лизала набережную: на гранитной стене оставался темный влажный след.
Толстая женщина-матрос приняла чалку, намотала на кнехт. Река светилась под солнцем и блестела в иллюминаторах, солнце било в глаза и отражалось в окнах на другом берегу. Был виден Крымский мост, за ним галереи крыш, а набережные — в обе стороны, далеко, до горизонта, оправленные камнем. На солнце камень стерег реку добродушно, но в тени мрачнел.
Катер прилип к причалу. На корме под тентом сидела Лена. Виктор не обомлел, не поразился, смотрел легко, спокойно. И даже больше удивился своему спокойствию, чем ей.
А он три месяца мечтал о встрече, придумывал слова. И вот теперь стоял спокойно, щурился на солнце, молчал. Такой был день.
Она увидела его и удивилась.
— Что ты делаешь в Центральном парке культуры и отдыха? — спросила жена, глядя с палубы вниз на причал.
— Набирался культуры и отдыхал.
— А теперь?
— А теперь решил посмотреть столицу с борта теплохода.
Она удивилась еще больше, уставилась на него, притихла.
Палуба мелко дрожала. Иногда с воды приносило брызги. С середины реки парк был виден весь сразу, осенний, желто-зеленый, местами багровый. Над деревьями поднимались колеса аттракционов.
За мостом теснились дома, уступы крыш, между ними угадывались дворы, переулки, дома поменьше.
Тысячи окон смотрели на реку. Город чутко следил за мужчиной и женщиной, угадывая их состояние, и в эту минуту они ничего не могли от него скрыть: он знал о них больше, чем они сами.
Навстречу шла самоходная баржа. На корме стояли двое детей и собака, глазели на берега. Женщина в тельняшке развешивала вдоль борта белье.
— Гармони не хватает,— сказал Виктор.
Из темного проема в белой кормовой надстройке, откуда-то снизу, из глубины, вылез всклокоченный мужчина с гармонью, зевнул, лениво сел, пожмурился на солнце и стал гармонью благодушно распиливать тишину. Вдруг потянуло лугом, околицей, родиной, Россией…
Баржа прошла. Они оба оглянулись: на черной корме внятно выделялись светлые буквы «ЗВЕНИГОРОД». Вспомнили шоссе туда, березовые рощи, и косогоры, и ледяные родниковые ручьи, и холмы, и лесные овраги, и белые церкви на зеленых холмах, и солнечные поляны, и себя, там, вдвоем — давно, жизнь назад.

22
Они вышли на Киевском причале. За площадью и сквером шумел вокзал. С Бородинского моста открывались Ленинские горы, река, берега, далекие и близкие дома, людской муравейник у вокзала…
— Слушай,— неожиданно предложил Виктор.— Выпьем пива?
Она снова удивилась:
— Что так вдруг?! — Он никогда не пил пиво на улице.
— Знаешь, захотелось…
За мостом они свернули налево и вышли к перекрестку за большими домами. У пивной палатки теснилась очередь. Вокруг стоял гомон мужских голосов.
— Кажется, здесь единственная женщина,— засмеялась Лена, глядя по сторонам.— Пестрое общество…
И вдруг толкнула его локтем и показала глазами: в стороне под деревьями, ни на кого не глядя, задумчиво тянул пиво Антон. Виктор спрятался за соседей.
— Не хочу, чтобы он видел,— сказал Виктор жене, и они, стоя так, чтобы очередь их закрывала, наблюдали за Антоном из-за чужих спин и голов.
Он не двигался, не смотрел по сторонам, не обращал внимания на соседей и был задумчив, даже сосредоточен. Таким Виктор его никогда не видел.
Потягивая пиво, Антон думал. Он впервые задумался так всерьез о себе, о маме, о Гале, об Арбате — жаль расставаться,— но больше всего он думал о брате. Виктор и знал больше, и институт закончил, и спортсмен, и всегда делает только то, что полезно и нужно, и твердый он, волевой, как говорят, рациональный, а вот стало Антону вдруг его жалко, как маленького. Уж очень одинок. А теперь совсем один остается. Нет у него ни друга, ни подруги, и жена ушла, да вот еще он, Антон, уезжает. Он не думал об этом раньше; жили — не дружили, а расставаться — защемило.

Журнал «Юность» № 8 август 1972 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: День бабьего лета, Литература | Оставить комментарий

День бабьего лета – 23

С гитарным звоном подвалила веселая компания: три парня, три девчонки. Шумно потеснили Антона и пожилого рабочего, устроились. Гитарист повертел стриженой головой.
— Петька, тащи всем,— сказал он и сунул купюру.— Нам по две, девчонкам по одной.
Кучерявый Петька сунулся в окошко. Очередь поворчала, но не зло, лениво, больше для порядка.
— Гуляйте,— сказал гитарист.— А то уеду, никто не вспомнит.
— Что ты, дружок! — запротестовала блондинка. — Мы тебя ждать будем.
— Ты будешь! Держи карман!
— Последний нонешний денечек…— Гитарист взял аккорд и крикнул:— Эй, ты! Выпить хошь?
— С удовольствием,— ожил слонявшийся человечек, засуетился, зашаркал, прибежал — стакан наготове.
— Пей, угощаю.— Гитарист опрокинул кружку в стакан, пиво хлынуло через край. Человечек приткнулся рядом, радуясь, что его приняли в общество.
— Я тебе откровенно скажу,— заявил он гитаристу категорично.— Ты человек правильный, широкий.
Я таких уважаю.
— Уважаешь?
— Уважаю!
— Ну так спой!
— Пожалуйста.
А что?
Знаешь. «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…»
— Не, не знаю.
— Погоди,— вмешался Петька.— Ты лучше спляши. Кружку отдам.
Все смотрели на человечка.
— Я не умею,— сказал он тихо.
— Во-во, смешнее будет,— засмеялся Петька.
Человечек стал озираться по сторонам, но глянул на полную кружку, тяжело решился. Он стукнул ногой в землю, неловко подпрыгнул. Одна из девчонок стала прихлопывать.
— Вприсядку,— подсказал Петька.
Человечек выбросил ногу, но не удержался, сел на землю. Девчонки засмеялись.
— Давай, давай! — постанывал Петька, заходясь в хохоте, очень довольный своей выдумкой.
— Бросьте! — вмешался пожилой рабочий в кепке.— Что куражитесь? — Ты, дядя, не впутывайся,— ответил гитарист.— Тебя не трогают, молчи.
— А то пиво отнимем,— добавил Петька и протянул руку к кружке.
Антон ударил его по руке.
— Эй, вы! — крикнул высокий студент.— Вам что, делать нечего?
Лена тоже высунулась из очереди, хотела вмешаться, но Виктор ее остановил.
— Погоди,— сказал он,— посмотрим…
— А ты кто такой?! — спросил гитарист у Антона.— Схлопотать захотел?
— От тебя?! — сказал Антон презрительно.
— Хоть от меня.
— Плевать я хотел.
Гитарист окинул его взглядом.
— Пойдем поговорим…
Пошли вдоль желтой фабричной стены, перешли дорогу, у черного бревенчатого сруба свернули во двор. Петька и третий парень шли поодаль.
— Постой,— сказал Виктор Лене.— Я взгляну. Кабы беды не было…
Он пошел за мальчишками, не спуская глаз с Петьки и третьего, готовый в мгновение перекрыть им дорогу.
Антон шел твердо, но чутко, внимательно, чтобы не прозевать внезапный удар. Виктор следил за теми, двумя, но все чаще поглядывал на Антона. Его удивило, что младший брат, которого он всегда считал рохлей, идет спокойно, даже решительно.
Антон и гитарист остановились, молча смотрели друг на друга. Петька и третий двинулись к ним.
Антон взглянул на них мельком, шагнул спиной к забору и остановился. Ждал. Те приближались.
— Стоп, детки,— сказал Виктор, выходя из-за угла.
Он подошел к забору и остановился рядом с Антоном. — Ну подходите, отшлепаем вас.
Те застыли. Дело принимало неожиданный оборот.
Трое на одного — куда ни шло, но трое против двоих…
Братья стояли рядом, спокойно ждали. Антону вдруг стало весело, легко, надежно. И Виктор чувствовал, что он не один: на брата можно положиться.
Уверенность друг в друге делала их спокойными и даже снисходительными.
— Что же вы, ребята? — насмешливо спросил Виктор.— Веселей…
— Хотели поговорить,— напомнил Антон,— теперь стоите, топчетесь…
Уверенность и внутренний покой всегда вызывают в противнике обратные чувства.
— Я, может, на два года ухожу.— Гитарист стал спускать на тормозах. Он провел ладонью по волосам.— Понял?!
— Ну и что? — спросил Антон и провел по своим.
— Так ты свой! — обрадовался гитарист.— Что ж ты молчал?! За это что следует? — Он повернулся к приятелям.
— А пошли вы! Над убогим издеваетесь. Смотреть тошно! — сказал им Антон и повернулся к брату.— Ты как здесь оказался?
— Да так, случайно… Ты сейчас куда?
— Домой.
— Ну иди, я скоро приду.
Они вместе дошли до перекрестка и здесь расстались. Виктор направился к очереди. Лена уже взяла пиво и высматривала его. Он увидел ее и улыбнулся: модно одетая, красивая женщина — светлые волосы, большие зеленые глаза, длинные, стройные ноги — стояла в толпе мужчин с двумя кружками пива. Она ему понравилась, но как-то спокойно, даже умиротворенно. Теперь она для него была не все, было у него еще что-то, он знал. И, как любая женщина, она почувствовала это.
— Была драка? — спросила Лена.
Он молча покачал головой. Потом подумал и сказал:
— Прозевал я Антона.
— Как?! — не поняла она.
— Не заметил, как взрослым стал.
Она смотрела ему в лицо.
— Я думал, его конструировать надо, собирать по частям, натаскивать, а он до всего сам дошел. Грустно… Далеки мы были. Жаль, что я поздно понял.
— Почему поздно?
— В последний день…
— Как?!
— Он сегодня в армию уходит,— сказал Виктор.

Журнал «Юность» № 8 август 1972 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: День бабьего лета, Литература | Оставить комментарий

День бабьего лета – 24

Антон брел домой. Был третий час, а ничего он не успел, не приобрел в дорогу. Он шел арбатскими переулками вдоль старых домов.
Они стояли здесь давно, и каждый имел свое лицо.
По вечерам сквозь окна были видны картины в дорогих рамах, иногда иконы, лепка на потолках, голландские изразцовые печи, старинная темная мебель и книги, книги, кожаные переплеты, золотое тиснение.
В последние годы в тихих переулках неслышно, неприметно появились высокие дома, втиснулись, стали вкрадчиво среди старых особняков. И так же неприметно исчезали давние дома, а вокруг новых появлялись зеленые газоны и стоянки машин. На газонах в одну ночь возникали молодые березки и голубые ели.
На одном углу продавали котлеты. «Особые»,— прочитал Антон на ярлыке. На ходу взглянул, не нашел ничего особого.
Антон вошел в знакомый проходной двор, не торопился: времени вдоволь. Во дворе было безлюдно. Он сел на скамейку. За деревянными флигелями поднимались кирпичные дома. Теперь трудно было сказать, где кончается один двор и начинается другой.
Когда-то каждый двор был вся жизнь и целый мир, в котором росли, пока не уходили в улицы.
Теперь в улицы уходили рано, минуя дворы, и дворы захирели, сникли. Случайные люди, сокращая дорогу, проходили по ним из одного переулка в другой.
Он шел, рассматривая знакомые всю жизнь места. Он не думал о них прежде, не замечал, а расставаться — открылись глаза. Его остановил непривычный в городе шамкающий деревенский голос:
— Сынок, где ж тут третий корпус?
Среди домов потерянно озиралась старуха в платке, плюшевом жакете, длинной темной юбке и мальчиковых ботинках. На земле стоял деревянный чемодан с висячим замочком.
Антон остановился, повертел головой, поскучал, сказал неопределенно:
— Вот, наверное…— и побрел дальше.
Еще недавно в субботних электричках, вырываясь из города на волю, весело тешились, шамкая под таких старух: «Чтой-то ейный свекор животом ослаб, мается, кажный секунд до ветру бегат…» — резвились.
Он прошел несколько шагов и обернулся. Старуха, надрываясь, волокла чемодан. Край ударял ей по коте. Она поставила чемодан, ладонью вытерла с лица пот, и, переведя дух, вцепилась в него двумя руками, и натужно потащила дальше. Антон догнал ее.
— Бабушка, погодите, сейчас точно узнаем.
Она поставила чемодан. Антон отыскал среди домов третий корпус, вернулся, взял чемодан.
— Я помогу…

Журнал «Юность» № 8 август 1972 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: День бабьего лета, Литература | Оставить комментарий

День бабьего лета – 25

Чемодан был тяжелый. Внутри ничего не смещалось, лежало, плотно, туго, «Гостинцы»,— подумал Антон и вдруг вспомнил давний детский вкус этого слова и давнее нетерпение, как будто нашел что-то старое, знакомое, но забытое.
Старуха семенила рядом.
— Телеграмму отбила, а никто не встретил. Может, не получили… Сын у меня здесь живет. И невестка.
Лицо у нее было морщинистое, маленькое, в кулачке она зажала бумажку с адресом. Они оба заглянули в нее, посмотрели номер квартиры, поднялись по лестнице.
Антон поставил чемодан у двери, позвонил и сказал:
— Я пойду.
— Спасибо, милый,— просто сказала она и спросила: — Может, подождешь, яблочками угощу?
— Ну, что вы! — засмеялся Антон.— Спасибо.—
И под звук открываемой двери пошел вниз.
Дверь открыла женщина в бигуди, посмотрела на старуху, удивилась:
— Вам кого?
Но и старуха тоже удивилась и удивленно ответила:
— Никитиных…
— Не проживают,— услыхал Антон и остановился: он свое дело сделал, помог и ждал из любопытства, чем кончится.
— Как не проживают?! — ахнула старуха. — А где ж они?!
— Выехали месяц назад.
— Как же так? Я телеграмму давала,— растерянно сказала старуха, ужасаясь безнадежности и черной пустоте, которая открывалась перед ней у этой двери.
— Ничего не знаю,— ответила женщина спокойно.
Она была уверена в прочности своего покоя и правоты, и ей было хорошо, легко, оттого что она была в безопасности, но и никому не вредила. Совесть ее была чиста.
Она даже невинно-благодушно переждала потерянное молчание старухи.
Ждал и Антон, но так, не очень твердо — задержался на секунду, сейчас уйдет: мало ли у него сейчас своих забот. Ему, между прочим, сегодня идти в армию…
— Вот напасть!..— пробормотала старуха.— Где ж мне их искать?
Женщина пожала плечами: она и так была любезна сверх меры.
— Что ж мне делать? — в горьком бессилии спросила старуха, боясь, что вот-вот начнется обратное движение двери — и тогда все, конец. А пока дверь открыта, есть надежда.
— Не знаю, не знаю,— уже нетерпеливо сказала женщина, и дверь в ее руке медленно тронулась с места, поехала.
— Милая, погоди…— взмолилась старуха в отчаянном желании спросить последнее, главное, самое важное для нее, поймать в себе этот решающий вопрос, который все ускользал, не шел на ум, без чего и уйти нельзя. И вот нашла, спросила в тревоге: — Не случилось ли у них чего?! Что это они уехали?!
Женщина с досадой глянула на старуху: мальчиковые ботинки, деревенская юбка, плюшевый жакет,— сказала с насмешливым сожалением:
— Квартиру получили,— и захлопнула дверь.

Журнал «Юность» № 8 август 1972 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: День бабьего лета, Литература | Оставить комментарий