Небо — часть 9

А я думала, что вы сильней,— сказала Валя.
— Я тоже так думал,— тяжело дыша, ответил Володя.— Неудобная, черт! Вроде круглая, а ребра какие-то торчат. Придержите калитку.
Он поставил тяжелый короб на землю и потер натруженное плечо. «И ко всему, кажется, опоздал,— подумал он, увидев белье, развешанное на веревках.— Неугомонный у меня старик…»
Из-за угла, легкий на помине, выглянул отец. Его руки до локтей были покрыты серой мыльной пеной.
Во рту тлела папироска. Усидев Валю, отец растерянно мигнул и спрятал руки за спину…
— Я же просил тебя подождать,— с укором сказал Володя.— Получается, что зря старался.
— А в чем деле?— спросил отец, двигая во рту папироску.— Здравствуйте,— кивнул он Вале.
— Добрый день,— почти неслышно ответила она.
— А мы механизацию тебе притащили,— сообщил Володя.— Это Валя, она мне помогала. Консультировала, так сказать. А это Андрей Аверьяныч, упрямый дяденька, мой отец. Весьма сложны надо сказать.
Отец, удивив Володю, отвесил церемонный поклон и не забыл вынуть изо рта папироску, которая тут же намокла, погасла и пожелтела. Валя в ответ присела — сделала реверанс: Володе осталось только развести руками.
— А что за механизация такая?— заинтересованно спросил отец, обходя вокруг коробки.
— Стиральная машина,— беспечно ответил Володя. — Это, знаешь, не дело — белье в корыте квасить.
— Пойду я,— тихо сказала Валя.
— Ни в коем случае,— живо обернулся Володя.— Надо провести испытания. Вы, как специалист, будете подавать советы. Папа, осталось, что стирать?
— Вроде нет,— виновато покашляв, сказал отец.
— А горячая вода?
— Воды много.
— Тогда это все,— Володя показал на белье, висевшее на веревке,— заново перестираем. Чище будет. Идет? Тогда за работу, товарищи!
И все взялись за работу.
Валя поначалу стеснялась, а потом потихоньку вошла во вкус, стала командовать мужчинами. Отец и сын, перемигиваясь, с готовностью выполняли ее приказы. Машина, которой отец отвел постоянное место, уютно гудела. Володя, сунув в карман плоскогубцы и белый лейкопластырь, который использовал вместо изоляционной ленты, вертел ручку отжимного устройства и забавлялся, как маленький.
Отжатое белье плюхалось в большой таз с отколовшейся местами эмалью. В машине, как метроном, постукивало реле времени. Валя, вставая на цыпочки, развешивала дважды выстиранное белье.
— Хороша веревочка?— прокричал Володя.— От списанного парашюта, между прочим. Вот бы вам на скакалку! Кстати, а к чему вам песочные часы?
— Часы? Откуда вам известно про часы?
— А я вас с Володей вашим видел на берегу. Решил, что вы готовитесь бить рекорд. Ну, и ушел, чтобы не мешать. Так часы-то вам зачем?
Выяснилось, что Валя искала в книжных магазинах какое-нибудь пособие по физической подготовке. Нашла брошюру о городошном спорте, правила игры в ручной мяч одиннадцать на одиннадцать и «Бокс» — учебник для институтов физической культуры. Он-то, как это ни странно, и оказался самым подходящим.
— А перчаток у вас случаем, нет?— притворяясь испуганным, спросил Володя.
— Случаем нет,— ответила Валя, смеясь.— Перчатки — это техническая подготовка и тактика, а я общефизической занимаюсь. Вы зря насчет часов — они чувство времени вырабатывают. А это, знаете, как важно?
— Ну, а другие книжки вы читаете? Художественные? Стихи, например?
— К сочинению по литературе готовилась, читала,— ответила Валя.— Маяковского, Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». А писала на свободную тему: «Я знаю — город будет, я знаю — саду цвесть»,— на свободную все-таки легче. А так — нет. Я техническими книгами больше интересуюсь. Только трудно…— вздохнула она.
— И напрасно,— сказал Володя.— Вот есть один поэт, забыл его фамилию. Книжка называется «Дни» — тоненькая. Очень хорошие стихи: про Пушкина, про детство — всякие. Найдите, почитайте.
— Хорошо, поищу,— согласилась Валя.— А вы не очень на офицера похожи, — сказала она, расправляя мокрый рукав зеленой форменной рубашки.
— Почему?— удивился Володя.
— Голос у вас тихий. И вообще…
— Что «вообще»? Усов нет, да? А голос…— Володя вдруг выпятил грудь и рявкнул, багровея: —
Р-рота, р-разняйсь! Р-рота, смир-рна! Р-равнение напра-у!
И тут, как по заказу, из двери выглянул отец.
Валя захлопала в ладоши и расхохоталась. Отец, не понимая еще, в чем дело, нерешительно улыбнулся. В руках он держал белую платяную щетку, а на плече — Володин китель.
«Чистый же кителек»,— удивился Володя, когда отец деловито взмахнул щеткой. Потом Володя увидел орден, привинченный не на месте, и покраснел.
Валя тоже заметила вишневую звездочку и посерьезнела, глянула на Володю с почтением.
— Скажите, а как там, в небе, когда летишь? — шепотом спросила она и вдруг, преодолев смущение, призналась: — Я о космосе все время думаю, а сама ни разу даже на «кукурузнике» не летала. Даже близко не видела его!
— Я же вам советую: езжайте в Москву,— сказал Володя.— Ну не езжайте, а летите,— улыбнулся он.— Получите боевое крещение. Поступите учиться, запишетесь в аэроклуб, а там дело пойдет. Будете еще, как Марина Попович, мировые рекорды бить, удивлять джентльменов из ФАИ. А когда летишь… как описать? — Володя беспомощно развел руками.— Тут надо быть поэтом. А я скажу только, что хорошо… нет, не хорошо, а здорово!
— Скажите,— неожиданно спросила Валя,— зависть — это стыдно или нет?
— Я песню одну слышал,— ответил Володя.— В ней говорится, что зависть бывает разноцветная, как карандаши. А вам завидовать мне нечего: у вас, Валя, еще все-все впереди.
Отец, продолжая помахивать щеткой, прислушивался к разговору. Он все время поворачивался так, чтобы Валя могла видеть орден, а Володя, наоборот, все время старался заслонить его спиной и украдкой взмахивал рукой: уходи, мол, зачем ты меня конфузишь? Отец делал вид, что не замечает этих жестов отчаяния.
— Валечка,— откашлявшись, спросил он,— а вы пойдете с нами? Мы обеда не готовили — в гости собрались. Вас и угостить нечем. Мы к Володиной те, сестре моей. Уж как она своего племянника дожидается…
— Нет, что вы, Андрей Аверьянович!— испугалась Валя.— Я, пожалуй, лучше домой. У меня там мальчишка без присмотра. Тоже, кстати, племянник…
И, сколько ее ни уговаривали, она действительно ушла, пообещав заглянуть как-нибудь на днях — о чем-то посоветоваться с Володей.
— Хорошая девушка,— похвалил ее отец, закуривая очередную папиросу.— Имя-отчество мое с первого разу запомнила, молодец. Где ты ее нашел?
— В военкомате встретились,— сказал Володя.—
А ты хорош! Китель вынес, орден нацепил. Нацепил, да не на ту сторону. Оконфузил меня совсем.
— Знаю, что не на ту,— начал оправдываться смущенный отец.— Дырку лишнюю не хотел прорывать, а на этой стороне уже была, дырка-то…
— Хвастунишка ты у меня, — ласково сказал Володя.— А знаешь, эта Валя в космонавты метит, между прочим.
Против ожидания, отец нисколько не удивился.
— А почему нет?— рассудил он.— Умная, за все берется. Достигнет! Я вот весной с завода шел — звали одну форму поглядеть, стержней в ней было много,— так одну из твоего класса встретил. Забыл, как зовут. Хроменькая…
— Анюта,— обрадованно подсказал Володя.— Портсигар-то цел, с богатырями? Ее подарок!
— Цел,— ответил отец.— Он под «Беломор», для «Севера» великоватый. Так вот, встретил я ее, поздоровкались. О тебе спросила, я рассказал. «А как,— говорю,— твои-то дела? Чем занимаешься?»
«Учусь,— отвечает,— в аспирантуре». «И кем будешь?» А она смеется: «Но важно, кем, а важно, что! Только объяснять долго». Ну, мне спешить некуда было, со стержнями я разобрался. «Рассказывай», — говорю.
— И что тебе поведала наша Нюрочка?— улыбаясь, спросил Володя.
— А то! Про технический прогресс. Если, скажем, твою родную прабабку воскресить и к нам привести, она тут же бы второй раз померла, перекреститься бы не успела. От удивления. По улицам телеги шастают без лошадей. Вода прямо из стенки течет. Электричество, радио, телевизор — это я уж не говорю. Правнук по небу летает. Как ангел, скажем, или баба-яга в ступе. Как тут не удивиться, сам рассуди?
— Гм! Действительно,— пробормотал Володя.
Он попытался представить себе эту невероятную картину, и вдруг внезапная догадка поразила его.
— Слушай,— воскликнул он,— она, ну, прабабка, при крепостном праве жила!
— Как? — переспросил отец.— Стой! Точно! Ага! Я с четырнадцатого, мать моя, значит, с… с… А с какого она? — растерянно огляделся он.— Паспорта у нее не было никогда, дня рождения не справляла. Может, Фрося знает? Ну, положим, с восемьдесят четвертого она — родила меня в тридцать лет, а мать ее, моя бабка,— с пятьдесят четвертого тогда. Жила не жила, а родилась, точно, крепостная.
— Ста двадцати лет не прошло,— сказал Володя.— Чудеса! А чем тебя Нюрочка наша удивила?
Отец от старой папироски прикурил новую, а старую метким щелчком отправил в помойное ведро. Володя, глядя на это, промолчал, но осуждающе покачал головой.
— Хромоножка меня на такие мысли и натолкнула,— ответил отец.— Ты слушай! Техника вперед скакнула, сделала гигантский шаг. Удобства всякие появились — одним словом, прогресс. А хлеб? Какой деды наши ели, такой и мы едим. Дождик вовремя забрызгал — слава тебе, господи, а засуха случилась, что ж, молебен служить, идти крестным ходом? А град, к примеру? Пахали, сеяли, а он — р-раз!..
— Ну, по граду теперь стреляют, рассеивают,— возразил Володя.— На Кубани, например.
— А твоя подружка другой путь ищет,— сказал отец, сияя так, будто это именно он ищет этот другой путь.— Химия и эта… биология. Все будет и сколько пожелаешь! Уже икру делают. Нет, ты подумай! Говорила: «Землю цветами засеем, дадим ей отдохнуть за многие тысячи лет. Маками засеем». Понял? Да за такое дело памятник поставят, как Пушкину в Москве!
«Она и в школе такая же была… восторженная,— вспоминая Анюту, думал Володя.— Маки… Они же и цветут-то всего ничего. А потом что — опий из них делать? Хотя… красиво бы, конечно, было. Романтики! Анюта теперь и других зажигать обучилась.
Ишь, распалился дед! Памятники готов ставить, монументы! Нет, «вечный хлеб» — это даже в книжках не так просто».
— Ах, чтоб его!..— воскликнул вдруг отец и безнадежно махнул рукой.— Заговорил ты меня, Володька! Перегорел, наверно, утюжок… Бегу!
Володя вытащил из кармана плоскогубцы и, пощелкивая ими, крикнул в спину отцу:
— Починим, инструмент под рукой!
Двор был полит соленой водой — от пыли. В детстве Володя очень любил растворять соль в ведре. Помешивая детской лопаткой воду, он со сладким ужасом представлял себе, что готовит питье для великана, который выше дома, и решал, добр этот великан или не очень. И сейчас он думал об этом нехитром и распространенном способе спасаться от летней пыли, как о таинстве.
— Кап-кап…— рассеянно сказал Володя и, открыв дверь, вошел в дом, в прохладный полумрак.
В комнате вкусно пахло горячим утюгом. На спинке стула висели выглаженные отцовы брюки.
Сам отец стоял перед раскрытой дверцей шкафа. На стук двери он не обернулся. Под его серой рубашкой двигались большие, как крылья, лопатки. Подойдя поближе, Володя увидел, что отец глядит на темно-синее женское пальто без воротника и на ресницах у отца слезы.
— Ты что, папа? — осипшим голосом спросил Володя.
Отец взглянул на него через плечо.
— Не увидела она тебя,— сказал он,— не порадовалась.

Журнал «Юность» № 7 июль 1973 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Небо | Оставить комментарий

Небо — часть 10

Это пальто принадлежало Володиной маме. Она умерла, когда Володя был еще очень мал, и он не запомнил ее в гробу. Изо всего долгого дня похорон он помнил только, что откуда-то сильно дуло и кто-то, может быть, тетя Фрося, заставлял его есть рис со сморщенным изюмом. Рис был холодный и какой-то липкий, и Володя, крепко сжав губы, вырывался — не хотел.
Потом, став взрослым, он не раз сталкивался со смертью — в прошлом году нес с друзьями легкий гроб с голубой фуражкой на желтой крышке, и все время боялся, что фуражка соскользнет с гроба, и все время косился на нее, и все время хотел ее придержать, и сдерживался, чтобы не сделать этот неуместный, как ему казалось, жест; но все равно слово «смерть» оказалось для него навсегда связанным с детством, с детскими смутными, легко, казалось бы, излечимыми, но незабываемыми страхами.
Отец много выпил на поминках и плакал в голос, не утирая слез. Испуганного Володю забрала к себе тетя Фрося. Шел мелкий, мерзкий осенний дождь, и она завернула племянника в мамино новое пальто без воротника. Она торопилась, несколько раз едва не шлепнулась в грязь. В кармане пальто что-то брякало — это тетя Фрося предусмотрительно унесла с собой все острое: ножи, ножницы и бритву.
Она уложила племянника на широкую, как стол, лавку и накрыла его тем же самым сыроватым и потому явственно пахнувшим мамой пальто.
— Спи, Вовочка,— пробормотала она,— спи, родненький. Не лисы — какая лиса? — воротника собачьего не нажила твоя мамочка, не успела, и, протяжно всхлипнув, убежала успокаивать отца.
Володя остался один. Уснуть он не мог: мешала лампочка, которую намеренно не выключила тетка.
Он не боялся — яркий свет отгонял страхи. Теткина избенка, «времянка», как говорили в те
послевоенные времена, была тесно заставлена старыми вещами. На постели, почти достигая потолка, лежали подушки, одна другой больше. Из-под прибитого к стене плаката с плотинами, домнами и красными комбайнами, ползущими по желтым полям, выглядывал край затейливого сырого пятна. Игрушек или того, что смогло бы их заменить, у тетки не было.
Впрочем, не было их и у Володи.
Однажды, правда, отец купил ему коня на маленьких деревянных колесах, но жил этот серый, в больших белых яблоках конь очень недолго. Гривы и хвоста конь лишился сразу, но Володя был в этом не повинен: они вылезли сами по себе. Володя сделал другое: когда мать, опираясь на коромысло, стояла в очереди к водоразборной колонке, он притащился к ней, прижимая к груди лоскуты коричневого картона, поднял на нее свои светлые невинные глазенки, сказал:
— Клава, мясо,— и сложил все, что осталось от коня, у ее ног.
Подражая отцу, маленький Володя часто называл свою мать просто по имени — Клава.
Мать, стесняясь соседок, погладила его по голове.
— Добытчик,— прошептала она.
Больше игрушек Володе не покупали, и он привык обходиться подручными предметами: гильзами — их в достатке разбросала по улицам города война,— зелеными и коричневыми осколками бутылочного стекла и перьями, которые теряли пестрые и тощие соседские куры,— перья, если их подбросить и дуть под них изо всех сил, летали; они заменяли Володе и его сверстникам голубей.
Лавка была широкая, но скользкая, и Володя, потащив за собой пальто, сполз на пол, на коврик, сшитый из ярких лоскутов, — мамино рукоделие. Тетя Фрося все не шла, и Володя заскучал.
Почувствовав под боком что-то твердое, он сунул руку в карман пальто и, к радости своей, нащупал ножницы. Он очень любил кромсать старые газеты, а однажды в лапшу изрезал новенькую облигацию государственного займа. Мама стала прятать ножницы. И не облигации ей было жалко, а Володиных глаз. Ножницы превратились в запретный и потому всегда желанный предмет. И вдруг они попали в руки к Володе. Это была нежданная удача. Применение ножницам следовало найти немедленно. Володя огляделся.
Его окружали теткины вещи.
Изучая плакат, прикрывавший пятно сырости на стене, Володя долго соображал, чужая вещь плакат, если он принадлежит тетке, или своя. Мама строго-настрого запретила трогать чужие вещи, и Володя помнил о запрете. Но тетка была все-таки не чужая, а родственница. Володя помнил и это, однако пробовать остроту ножниц на плакате он так и не посмел.
Единственной своей вещью было мамино пальто.
А у пальто не было воротника. И, удивляясь недогадливости взрослых, Володя решил исправить этот недостаток: ведь если отстричь снизу полоску, то будет совсем незаметно, а на воротник как раз хватит. Останется только пришить его, и все. Осуществить, однако, это благое намерение оказалось нелегко: драп, хоть и был он невысокого сорта, резать куда труднее, чем газету или даже облигацию. У Володи не хватало силенок, но он старался — пыхтел…
Тетя Фрося вернулась не одна, она привела с собой присмиревшего брата. Она не решилась оставить его одного: ей пришло вдруг в голову, что в доме слишком много веревок, а унести их с собой было немыслимым делом.
Войдя тихонько, брат и сестра застали Володю спящим. Рядом с ним, поблескивая, валялись раскоряченные ножницы.
— Сыночек мой родной! — рыданул отец, смахивая с лица капли дождя и пьяные слезы.
— Не буди,— прошипела тетка.— Ох, Андрюха, и погоревать-то ты как следует не умеешь. Нажрался, сопли распустил — от людей совестно! А еще фронтовик!
Отец, не отвечал на упреки, сел на лепку, с которой час назад сполз Володя, и закрыл ладонями лицо. Его сапоги были заляпаны желтой грязью. Тетка присела, чтобы выдернуть из-под них коврик, и замерла в изумлении.
— Глянь, Андрюшенька, — растерянно сказала она и подняла с полу ножницы.— Что ж он наделал, сиротинушка моя! Пальто мамочкино изрезал — ни продать теперь, ни носить!
— А?
Отец отнял от лица руки и бессмысленно уставился в пространство.
— Вот тебе и «а»! — передразнила тетка.— Сапожищи бы скинул. Раздевайся давай. На пол вас положу.
Отец понял, наконец в чем дело, поднял и подержал на весу наполовину откромсанную полу, а потом запустил руку в карман пальто. Володя чмокнул и заворочался во сне. Отец, покосившись на него, осторожно выложил на ладонь ножи и бритву.
— Догадалась ты, Ефросинья,— медленно сказал он.— Как Вова бритву не схватил?..
— У меня другая забота была,— огрызнулась тетка.— Я думала, как бы ты ее не схватил! Меня нечего укорять.— Она вздохнула.— Петруха, застройщик Платонидин, когда тестя своего хоронил, костюмчик весь на нем бритовкой — чик-чик!— изрезал. Чтоб не отрыли и не раздели…
— Замолчи,— простонал отец.— Замолчи, Фрося!
Когда погасили свет и отец прижал к себе мирно сопящего Володю, тетя Фрося спросила сверху, с постели:
— С Вовкой как думаешь решить? В деревню его отправить? В очагах-то детских мест нет, я чай?
А с пальтом-то что делать? Так бы я на толпу снесла, все рублей семьсот дали бы, хоть и без воротника…
— Повесим,— сказал отец.— Повесим, и пусть висит. Будет память.

Журнал «Юность» № 7 июль 1973 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Литература, Небо | Оставить комментарий

Небо — часть 11

Навстречу им шел человек. Он нес на плече большое стекло, в котором отражалось солнце. Володя улыбнулся.
— Может, в магазин зайдем? — спросил он, оборачиваясь к отцу.— Торт купим или еще что-нибудь в этом роде?
— Нет, ни в коем случае,— будто бы даже испугался отец.— Фрося обидится. Она сама по пирогам мастерица, а мы ей покупное принесем. Получится вроде оскорбления! Намек! Подарок есть, и хорошо…
— Ладно, смотри сам,— сказал Володя.— Командуй. Давай в переулок свернем.
— Зачем? — удивился отец.
От него крепко пахло одеколоном.
— А переулками дальше,— улыбнулся Володя.— Ты же сам хотел со мной пройтись, покрасоваться. Или раздумал? А я теперь потей в форме,— пошутил он. Идти к тетке переулками Володя решил потом, что не хотел проходить мимо дома Шлычкиных.
«Утром постоял, хватит,— думал он.— Сейчас она дома уже, наверное. Решит еще, что я неспроста под ее окошками гуляю».
Отец здоровался почти с каждым встречным: гордо приподнимал над головой твердую шляпу с прямыми полями. Володя тоже кивал, узнавая почти всех отцовых знакомых. К теткиному дому он подошел, вдосталь накивавшись. От взглядов, которые бросали им вслед знакомые, чесалась спина.
— Вовочка,— обрадовалась тетка.— Владимир Андреич! Орел ты у нас стал, орел!
Володя сунул фуражку под локоть и протянул тетке подарок: кожаные перчатки. Пока тетка примеряла их, ахала и благодарила, он огляделся.
Круглый, накрытый скатертью с бахромой стол стоял посередине комнаты, а на нем, тоже точно посередине, фаянсовая кошечка. За стеклами книжного шкафа Володя увидел голубые чайные чашки. Вместо прежней кровати с никелированными шишками у стены стоял ядовито-зеленый и громоздкий диван-кровать.
— А где же твои подушки; теть Фрось? — удивился Володя.
Тетка быстро взглянула на него, подставила под отцову папиросу стеклянную пепельницу и улыбнулась.
— Вечно натрусит пеплу, не вымести потом,— сказала она, будто извиняясь.— А подушки я, Вовочка, в деревню отвезла, продала там. Себе, конечно, одну оставила, а остальные — продала, да… Мода на них, Вовочка, кончилась. А в деревне ничего, даже спасибо сказали. Ох, да чего же это я? — вдруг всполошилась она.— Угощать же вас надо, гости дорогие! Только вот выпить у меня… Винца есть бутылочка, а хорошее, плохое, не разбираюсь я в этом.
Отец хмыкнул и выставил на стол бутылку коньяку, которую тайком от Володи принес с собой.
— Видишь, свое принесли,— сказал он гордо.— Сосуды, между прочим, расширяет!
«Вон почему ты его утром пить не захотел,— подумал, улыбаясь, Володя.— Отнекивался: «Непривычно!» Похвастаться, значит, решил! Тщеславный же ты у меня старичок, ох, и тщеславный!»
Тетка унеслась в кухню, загремела там посудой.
— Слышь, Фрось,— разглядывая коньячную этикетку, прокричал отец,— а племянничек-то твой мне подарок преподнес! Это, стирал я, гляжу, тащит!
Машину стиральную приволок! Холодильник хотел, да я отказался. У меня погреб имеется, холодильник мне ни к чему!
— Будет врать-то,— возразила тетка, заглядывая в дверь.— Холодильники — в очередь, по открыткам. Отец, нисколько не сконфуженный, помахал указательным пальцем.
— Кому в очередь, а кому…— сказал он.— Вовка с Таискиной подругой гулял, ему бы она не отказала.
«Вот это кто был,— подумал Володя, вспоминая полную не по годам продавщицу. — Как это я не узнал ее? Непонятно!» — Молодец, Вовочка,— похвалила тетка.— Облегчил папе своему жизнь. Стирать — мужское разве дело? А я не могу, у меня, Вовочка, сердце.— Она осторожно прижала к пухлой груди ладонь.— И так иной раз зайдется, так зайдется…
— Сейчас коньячку хлебнешь и забудешь,— перебил ее брат.— Черчилль вон по бутылке в день пил, потому и жил сто лет. А если бы политикой не занимался, не нервничал, все двести бы прожил. А то он все на Советский Союз зло копил…
— А ты у нас политик, папа,— сказал Володя, вставая.— Тетя Фрося, я тебе помогу.
Когда тетка и племянник накрыли на стол, когда тетка, недовольно ворча, унесла пепельницу и выбросила из нее окурки, когда Володя снял и повесил на спинку стула свой китель, когда отец наполнил стопки, а они больше походили на хрустальные, чем те, которые он хранил в своем буфете, в окно вдруг постучали.
Тетка сорвалась с места, побежала открывать.
Отец подмигнул сыну, прошептал:
— Давай, сынок, пока начальства в юбке нету,— и потянул ко рту стопку.
Володя выпил и прислушался.
— Ефросинья Аверьяновна,— торопливо говорил знакомый женский голос,— Тая насчет крышек узнать просила: нужны вам они или нет?
— Так ведь как сказать, Оленька? — громко и певуче отвечала тетка.— Варить если, мороки много. А что мне надо, одной-то? Гости ко мне редко ходят, угощать некого. С другой стороны, скучно без варенья. Малинки-т я уж наварю — лекарственная штука. Нужны, передай, милая, нужны!
Володя вскочил и вышел в кухню. «А память все таки приукрашивает всегда»,— успел подумать он, увидев Олю, и сказал:
— Здравствуй, Ольга Петровна. Давно не видел тебя! Зайди, посиди с нами!
— А и правда, Оленька, зайди,— засуетилась тетка.— Учились вместе — есть о чем поговорить. Посидите, друзей вспомните. А мы, старики, порадуемся на вас.
Оля, поломавшись для виду, согласилась.
Володя уступил ей свой стул, а себе принес из кухни голубую табуретку — точно такие же стояли у них дома. Оля села на стул осторожно, боясь помять висевший на спинке китель, а сверток, с которым пришла, положила на колени. Тем, что она не заметила его ордена, Володя остался и доволен и недоволен.
Отец многозначительно переглянулся с теткой, потом поманил ее пальцем и что-то зашептал. «Про Валю докладывает», — догадался Володя и громко сказал, постучав вилкой по стопочке:
— Что у вас там за секреты? В обществе секретов нет. Ты лучше, папа, налей!
— Ты не сердись,— наклонившись к нему, шепнула Оля,— я ведь случайно зашла, не ожидала…
— Непознанная необходимость,— усмехнулся Володя.
— Что ты говоришь? — не поняла Оля.
— Случайность — это непознанная необходимость,— повторил Володя.— Энгельс так утверждал.
На Олиной щеке вспыхнуло красное пятно.
— Мне Таиска сказала, что ты в городе,— шепотом призналась она.— Вот я и зашла — узнать. Не думала, что ты здесь.
— Я понимаю,— кивнул Володя.— Как ребята наши? Как ты сама?
— Я? — замялась Оля.— Живу. А ребята… Алик Окладников на танцах играет, вроде руководителя.
Трезвым редко увидишь. Анюта диссертацию защитила. Очень Вака какого-то опасалась. Но ничего, видно, обошлось.
— ВАК — это комиссия такая, аттестационная,— пояснил Володя.— Я слышал, она землю маками засеять хочет. Правда?
— Замуж она хочет,— сказала Оля, не поднимая глаз.— Семью, детей своих. Плачет, так хочет. А кто ее возьмет, хоть и ученая она теперь.
— Да, жалко,— ответил Володя.— Я одну такую встречал. В командировке мы были, в другом округе. С тем самым подполковником, папа, у которого семеро,— повысил он голос.— В гостинице номеров нет: комиссия какая-то прибыла — сплошь полковники! Но раскладушки нам пообещали. Пошли мы в ресторан перекусить. Поздно уже было…
Отец покосился на тетку…
— Слыхала? — спросил он.— В люди твой племянник вышел. Есть захотел — в ресторан!
И непонятно было, гордится он сыном или осуждает его.
— Поздно уже было,— повторил Володя,— все закрыто. Еле место себе нашли — стол длинный, на шестерых,— сели с краю, заказали по горячему, ждем. А за столом девушка сидит. Красивая, глазищи — о! как блюдца! Лейтенанты к ней со всего зала — танцевать приглашают. Всем отказывает, хотя и видно, что пришла одна. Ну, мы покушали и ушли. Боялись, что и раскладушек нам не достанется.
— И что? — спросил, закуривая, отец.— Смысл где?
— А то,— рассердился Володя.— За шинелями очередь была, и мы пошли к дежурной без шинелей. Ресторан-то при гостинице, на втором этаже. А когда вернулись, она по лестнице спускалась, нам навстречу.
— Ну? — продолжал настаивать отец.
— Баранки гну! — распалился Володя.— Хромая она была, как наша Анюта! Швейцар сказал, что
она к ним почти каждый вечер ходит и сидит до закрытия. Ног-то не видно под столом. А уходит последняя, чтобы никто не видел. Вот тебе и «ну»! Отец вынул изо рта папироску и покрутил головой.
— Это тут действительно есть… психология,— сказал он.— Личная жизнь — вещество тонкое. Таким людям и помочь не можешь и отворачиваться нельзя. Всюду клин, как говорится.
— Я тебе давно передать хотела,— сказала Оля, трогая лежавший у нее на коленях сверток.— Вот через Ефросинью Аверьяновну. Возьми.
Володя нерешительно принял легкий и мягкий сверток.
— А что там? — спросил он.
— Сам погляди,— ответила Оля.
Володя отодрал клок бумаги и увидел красное. «Рубаха»,— тут же догадался он.
— Я тебе еще тогда ее подарить хотела,— сказала Оля.— Только б ты не взял. Ты гордый был,— усмехнулась она.— Потом и не зашел ни разу. Задавался!
— Нет, стеснялся скорей,— признался Володя.— Хотелось сначала достичь чего-нибудь, а потом уж приходить.
— С девчонками молодыми по городу шататься не стесняешься,— вздохнула Оля.— Зачем она тебе? Что у вас общего?
«Таиска насплетничала,— пронеслось у Володи в голове.— Женский телеграф — немыслимая скорость».
— Общего?..— переспросил он.— Как тебе сказать? Небо.— Он на мгновение задумался.— Да, пожалуй, что так и есть.
— Вовочка, Оля, вы ничего не едите,— раздался заботливый голос тети Фроси.— Попробуйте холодца! А то растает!

Журнал «Юность» № 7 июль 1973 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Литература, Небо | Оставить комментарий

Кругом намеки!

Владимир Панков

Этот человек отделился от гостей и подошел ко мне, когда я закуривал сигарету.
— Разве вы курите? Мне казалось, что вы спортсмен... Хотя, впрочем,— он окинул меня взглядом,— для спортсмена вы не слишком ладны…
Я, улыбаясь, затянулся.
— А что вы улыбаетесь?.. Хотите сказать, что я тоже не слишком-то осанист? Однако, увы, первое впечатление обманчиво. Я, тем не менее, спортсмен…
Я, улыбаясь, курил.
— Понимаю ваши сомнения… Но спортсмен — это, прежде всего здоровье, изнутри, а не снаружи… Хотя, конечно, то, что «снаружи», производит более сильное впечатление. Особенно на приемные комиссии в институтах,— он пошутил.— Не так ли?
Я, улыбаясь, курил.
— Вы, наверное, полагаете, что я тоже спортом ради каких-то корыстных целей занимаюсь? Так?
Я, улыбаясь, курил.
— Странная у вас склонность к намекам… По-вашему, так выходит, что каждый, кто занимается спортом, обязательно надеется что-то с него поиметь. Вы это хотите сказать?
Я, улыбаясь, курил.
— Интересно вы рассуждаете… Может, вы полагаете, что и новую квартиру мне дали как спортсмену?.. Любопытно, очень любопытно.
Я, улыбаясь, курил.
— Но прежнюю квартиру ведь я сдал. Честно сдал… Ну и что из того, что это была моя жена…
Прежняя жена. Прежняя квартира и прежняя жена. Мы развелись.
Я, улыбаясь, курил.
— На что вы намекаете? — закричал он,— Вы думаете, что я развелся с женой фиктивно? Чтобы сохранить прежнюю квартиру, так?
Я, улыбаясь, курил.
— Вы меня доконаете!.. Ну не сдавать же мне было ту квартиру посторонней женщине!
Я, улыбаясь, курил.
— Да прекратите вы эти неприличные намеки! Никакой посторонней женщины не было. Не было!!! — Он уже рыдал.
А я, улыбаясь, курил.
— Ну хорошо, была… Я сдаюсь. Ваша взяла. Но это совсем не то, что вы думаете. У нас была платоническая любовь… Она святая женщина.
Я, улыбаясь, курил.
— Неужели вы тоже ее знаете?.. У вас с ней тоже что-нибудь было?.. Скажите мне, умоляю вас, что у вас с ней было?
Я, улыбаясь, курил.
— Я так и знал! О горе! А я-то, наивный балбес, считал, что она ангел. А ангел, выходит, оказался с рожками, да?
Я, улыбаясь, курил.
— Вы полагаете, что рожки-то были у меня?.. Рога, да? Вы это подразумеваете?
Я положил окурок в пепельницу и раздавил его.
— Та-ак,— тревожно протянул он.— Ч-что вы хотите этим сказать?

Я повернулся и пошел к выходу.
— Это невозможно! — простонал он мне вслед.— Все что-то знают, все на что-то намекают. Я сойду с ума!..

Я же все-таки педагог!
С. Лившин

Никто, никто не спал в эту ночь!
Марк Водовозов учил Леночку Сылко отзываться на обращение «Елена Петровна». Сестры Куксины жгли свечку перед портретом Ушинского. Степан Кимоно мрачно татуировал на руке: «Не забуду правило буравчика». Им было от чего не спать: завтра предстоял первый самостоятельный урок.
Ученики тоже не теряли времени. Они уже старательно натерли доску мылом, журнал — мелом, заклеили на глобусе Австралию Кемеровской областью и подключили учебный скелет к настоящему трансформатору. Теперь вопрос упирался в одно: успеет ли Леночка Сылко
спросить второгодника Гуцова о деепричастии до того, как он спросит ее, как пишется слово
«акселерация»? Дотянется ли Степан Кимоно до спасительной татуировки прежде, чем сядет на буравчик, заботливо вмонтированный в стул? И, наконец, вспомнят ли сестры Куксины, что говорил Ушинский об учениках, топающих на уроке ногами, когда начнут топать ногами на уроке?
Один я не волновался. Прекрасно выспавшись и с аппетитом позавтракав, я после звонка неторопливо зашел в свой будущий класс. Тридцать пар глаз выжидательно уставились на меня, тридцать локтей толкнули в бок соседа:
— Сейчас начнется!
Но я был совершенно спокоен.
Потому что я сделал ставку на Великий Принцип Противоречия.
По этому принципу бутерброд падает маслом вниз да еще на новые брюки начальника, а вместо нужного вам трамвая № 6 приходит преждевременная старость.
Единственное место, где этот принцип можно использовать в мирных целях,— это школа.
…Мимо моего, левого уха просвистела бумажная ласточка.
Мгновение — и я был возле рыжего верзилы, который запустил ее.
— Встать!— заорал я.
В ответ рыжий заорал тоже:
— А вы видели? Да? Видели?
— Видел не видел, а родители пусть придут! — еще сильнее закричал я.— Они у меня узнают, кого вырастили! Они ж будущего авиаконструктора вырастили! Посмотрите, дети, как он сделал эту ласточку! Какие крылья, какой фюзеляж! Ее же хоть сейчас в серийное производство запускать.
Туполев! Ильюшин! Братья Монгольфье!
— От такого слышу!— сказал рыжий и увял.
Несколько минут класс озабоченно шушукался. Потом все стали с преувеличенным вниманием слушать мои объяснения. Я понял, что готовится новая атака.
И не ошибся.
Сперва загудел рыжий, потом его сосед, потом весь класс. Они гудели тихо и мощно, как сто ульев. Лица у них были благовоспитанные и невинные, словно с обложки журнала «Семья и школа».
Но все гудели, не открывая рта. Даже Марк Водовозов, который ходил на медведя с одним шампуром, даже он растерялся бы на моем месте. А сестры Куксины — те вообще были бы уже на полпути от валидола к завучу. Я же продолжал урок и внимательно прислушивался к тому, что происходило в классе. Вдруг ухо мое уловило, что толстая девочка на первой парте только надувала щеки, но не гудела.
— А ты почему молчишь?— строго спросил я.
— Я староста,— гордо ответила она.
Я ехидно улыбнулся.
— Хорошего вы себе старосту выбрали, нечего сказать! Бросает класс в трудную минуту. Или ты гудеть не умеешь?
— Я… меня…разве так можно?— залепетала толстая девочка и заплакала, утирая слезы толстой косой.
Не обращая больше на нее внимания, я сказал:
— Запишите домашнее задание: к следующему уроку каждому сделать трещотки из киноленты, шпаргалки по крестовым походам. Можно с помощью родителей. А теперь —марш на улицу! Играйте в футбол, в куклы, во что хотите! Ну?!
Тридцать ртов открылись от удивления, тридцать локтей толкнули в бок соседа.
— Разыгрывает или нет?
Рыжий спросил напрямик:
— Про Карла Девятого объяснять не будете?
— Ну зачем вам Карл Девятый? — мягко улыбнулся я.— Вы посмотрите лучше за окно: солнце светит, птички поют,деревья зеленеют… Самое время смастерить рогатку и бахнуть по птичке. Айда за мной!
Ученики вышли на цыпочках. Толстая староста на всякий случай осталась в классе. Она сидела, зажав уши и зажмурив глаза, пока за ней не прибежали родители и не перевели ее в специальную школу для отличников, где физкультуру преподавали на английском языке, а гардеробщица имела ученую степень кандидата философских наук.
А на мой класс теперь приезжают смотреть даже из-за Полярного круга. Потому что все ученики у меня успевающие, подтянутые и дисциплинированные. Они никогда не пускают бумажных ласточек, не пользуются шпаргалками, не трещат трещотками и уступают
место старшим. И все исходя из Великого Принципа Противоречия. А если кто-нибудь на уроке забывается и снова возвращается к прошлому, я начинаю гудеть. Правда, негромко и с большим достоинством. Я же в конце концов педагог.
Одесса.
С. КОМИССАРЕНКО

Выход
Ее приняли на работу в четверг, симпатичную девушку лет двадцати. А в пятницу с утра затрезвонил наш телефон—добавочный 76.
— Птичкину — к телефону!
— Слушаю,— раздался ее мелодичный голос.
С понедельника стали звонить беспрерывно:
— Пожалуйста, к телефону Птичкину!
— Птичкину!
— Если нетрудно, попросите Птичкину…
Начальник отдела, на столе которого стоял телефон (добавочный 76), раздраженно сказал но
вой сотруднице:
— Может, вы просто сядете на мое место? И вам удобней, и мне не так беспокойно…
Кто-то попробовал заступиться за Птичкину:
— Что вы хотите: молодая девушка, масса знакомых… Вполне может быть, среди них будущий жених!
— Чей?
— Птичкиной.
— Но при чем тут я?! Вернее, мой телефон, — кипятился начальник.
— А если у нее нет своего? Как прикажете ему быть?
— Кому?
— Жениху!
— Не звонить вообще!! — вскричал начальник отдела. Тут позвонили, и он прорычал в трубку: — Птичкиной не звоните больше по этому телефону! Занимаете линию посторонней тематикой!
Но Птичкиной продолжали звонить по добавочному 76.
Начальник отдела созвал совещание по вопросу Птичкиной, но так ни к какому выводу не пришли, потому что все время пришлось отвлекаться, чтобы отвечать в телефонную трубку: «Птичкиной нет!» И уже на следующем совещании — совсем по другой теме — выдвинули Птичкину в состав президиума, чтобы сидела за столом, где трезвонил этот добавочный 76: пусть сама отвечает, что ее нет! А она нет-нет, да ответит, что есть, и несколько раз
брала слово по ходу совещания, чтобы высказаться по телефону…
Жизнь для нашего отдела превратилась в сущий ад.
А Птичкиной между тем стали звонить уже из других городов…
Надо было срочно что-нибудь предпринимать.
Все надежды возлагались на начальника нашего отдела — все-таки у него власть. И он наши надежды оправдал, одним ударом разрубил гордиев узел. Он сделал предложение Птичкиной.
И тотчас прекратились звонки.

Журнал Юность № 8 август 1973 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Литература | Оставить комментарий

е2-е4

В июньском номере «Юности» я попытался рассказать, как Михаил Таль вновь играет в настоящие шахматы и нескрываемо наслаждается этой игрой. Беседовал я с Талем в марте на международном турнире Таллин-73 и, между прочим, предупредил его, что журнал с этим материалом выйдет в дни ленинградского межзонального турнира…
Таль весело заметил на это, что мне не следует беспокоиться: если он «завалится» на межзональном турнире, то я смогу продолжить тему. И вот теперь, к великому собственному огорчению, я вынужден воспользоваться советом Таля и действительно продолжить тему. Кто же мог представить, скажите, что Михаил Таль не будет в числе тех трех победителей ленинградского межзонального турнира, которым предстоит продолжить борьбу за право играть матч с Робертом Фишером?
Тут дело не только в том, что Таль имел лучший рейтинг-лист, то есть по классификации ФИДЕ стоял выше всех остальных участников межзональных турниров. Именно в Тале, который снова стал Талем, многим виделся достойный соперник нынешнего чемпиона мира. Да, Фишер победил, кажется, всех, но только не Таля, а ведь именно Таль породил, пожалуй, самую яркую шахматную легенду наших дней. И не случайно вскоре после матча в
Рейкьявике, когда Таль вновь появился на мировом шахматном горизонте, Фишер заявил в одном интервью, что теперь он хотел бы сыграть матч престижа с Талем.
Что же случилось в Ленинграде?
Димитрие Белица, югославский шахматный журналист, в день открытия ленинградского турнира подарил Талю свою последнюю книгу «Дневник из Рейкьявика» с надписью: «Дорогому другу. Мне жаль, что тебя там не было». По таланту Белица ставит Таля выше Фишера и вообще выше всех. Он сказал мне, что Таль может уступить лишь одному
противнику — самому Талю, своей болезни. Так и случилось в Ленинграде.
Шахматный обозреватель «Советского спорта» Виктор Васильев, автор книги «Загадка Таля», полагает, что Таль приехал в Ленинград излишне изнуренный борьбой за то, чтобы вернуть свое былое имя, которую он вел последнее время на бесконечных турнирах. Имя Таль вернул, но ленинградский турнир оказался для него как бы последним километром марафона.
Обозреватель шахматного еженедельника «64» Александр Рошаль, также говоря о болезни Таля, наряду с этим отмечает, что во многих партиях турнира Таль, казалось, вдруг забывает одному ему известную пиратскую тропинку, которой прежде он всегда пробивался к своей шахматной истине, и сворачивает на проторенную дорогу…
Я приехал в Ленинград в конце турнира, когда Таль уже растерял все надежды попасть в призовую тройку и когда поживиться за его счет, полагая, что он окончательно сломлен, пытались даже участники, замыкавшие турнирную таблицу. Расскажу о двух утренних доигрываниях без зрителей, которые пришлось проводить Талю.
В первое утро он доигрывал отложенную партию с колумбийцем Куэлларом, который уже после первых туров прочно обосновался на последнем месте. Куэллар, которому под шестьдесят, даже в самые жаркие дни являлся на турнир в строгом костюме, при галстуке и походил на доброго провинциального дядюшку. Но этот добрый дядюшка терзал Таля все утро: поначалу ему, очевидно, мерещился выигрыш, потом он упрямо пытался сделать ничью. Таль скучал, ожидая, когда ж, наконец, Куэллар сдастся, а тот все играл и играл, рассчитывая, очевидно, что вдруг Таль подставит ему фигуру… Таль понимал, что происходит, и в конце концов это стало его веселить.
И лишь ходу на восьмидесятом Куэллар сдался и тут же сердито, обиженно заговорил, что он анализировал эту партию две недели, а сегодня утром его подняли очень рано, и он не смог выпить даже горячего кофе…
— Что он говорит? — спрашивала меня Геля, жена Таля.
— Что он не выпил утром горячего кофе.
— Я ему сделала здесь кофе, Мише сделала и ему. Правда, чайник долго не закипал…
А на следующее утро Таль доигрывал с молодым франтоватым аргентинцем Кинтеросом, который недавно выполнил норму международного гроссмейстера, а помимо того известен своей дружбой с Фишером. Кинтерос играл в Ленинграде средне, но ему удалось, например, победить Ларсена. Таль в то утро отвратительно себя чувствовал и хотел лишь скорее закончить партию, но от предложенного им повторения ходов Кинтерос уклонился…
— Ох, дурацкий турнир! — восклицала Геля. — Во сне приснилось такое бы — не поверила.
Но в этой партии Талю вдруг повезло — единственный раз за весь турнир повезло. Когда у Таля уже не было сил продолжать игру, Кинтерос грубо ошибся и тут же сдал партию. А спустя три с половиной часа Таль вновь сел за шахматный столик и ходом королевской пешки — своим излюбленным вызывающим ходом — начал партию пятнадцатого тура с Глигоричем. Таль атаковал маститого Глигорича уверенно и вдохновенно, словно, наконец, хорошо отдохнул и пришел в себя перед этим туром. Но я-то видел, как еще три с половиной часа назад он совершенно был обессилен острой болью… Неужели лишь неистовая убежденность в своих сверхвозможностях дала ему силы для неотразимой атаки на позицию Глигорича?
Эту особенность незаурядной личности Таля — как и другую и не менее характерную особенность: совершенное отсутствие инстинкта самосохранения?! — рекомендовал мне не забывать Александр Кобленц, который долгие годы был тренером Таля.
Я сидел в зале, вспоминая эти слова Кобленца и в который раз пытаясь сформулировать для себя: что же случилось с Талем? — как вдруг по рядам прошел легкий гул, а шахматисты, которые, ожидая хода соперника, прогуливались по сцене, устремились мгновенно к столику, где Ларсен играл с Бирном. А дело в том, что в равной позиции Ларсен, недолго думая, сделал самоубийственный ход конем! После бурного старта Ларсен вдруг начал раз за разом проигрывать, причем, как заметил Макс Эйве, проигрывать как-то по-детски (Таль, кстати, тоже проигрывал совершенно нелепо: с кубинцем Эстевесом, например, он вдруг начал играть в поддавки…). Теперь же Ларсен лишался последних надежд войти в первую тройку. Но «датским принцем» уже владела какая-то обреченность: он торопливо сделал несколько пустых ходов и сдался.
Так фактически закончился этот турнир для импульсивного Бента Ларсена, а практичный и четкий Роберт Бирн (его манеры и внешний облик вполне соответствуют стилю игры: массивный золотой перстень с печаткой не нарушает общей картины) во многом обеспечил себе этой победой будущее третье место. В пресс-центре, обсуждая сенсационный успех Бирна, поговаривали, что в последние годы он много играл с Фишером, был его спарринг-партнером…
Но самым ярким торжеством шахматного рационализма на этом турнире оказалось, конечно, первое место Анатолия Карпова. Двадцатидвухлетний гроссмейстер и не скрывает, что рискованная игра в стиле шахматных мушкетеров ему не по душе. Считают, что Фишер вновь и на самом высоком уровне утвердил в сегодняшних шахматах железную логику в оценке позиции и сверхдальновидный трезвый расчет, в этом смысле Карпов близок к Фишеру.
Карпов, бесспорно, очень талантлив и с каждым годом заметно прибавляет в классе игры. Сейчас всех занимает, конечно, может ли Карпов уже противостоять Фишеру. Сам Карпов во время турнира сказал, что он еще не готов к единоборству с чемпионом мира. Еще не готов. Но, значит, он даже не сомневается, что когда-то будет готов…
Карпов прошел турнир без единого поражения да и по ходу игры лишь дважды имел сомнительную позицию (с Талем и со Смейкалом), но в первом случае закончил партию вничью, а во втором даже выиграл.
Карпов и в жизни, в быту, стремится всегда иметь безукоризненную позицию. Таль, например, обедал в турнирные дни сначала в одном ресторане, пока не съел там что-то не то, потом стал обедать в другом, а Карпов питался дома — у одного своего друга. По утрам тот сам ходил на Кузнечный рынок и покупал самые лучшие и самые свежие продукты.
В тот вечер, в пятнадцатом туре, Карпов играл с болгарином Радуловым. Сделав очередной ход, он часто оставался за столиком и изучающе поглядывал на Радулова, словно пытался разгадать, о чем тот сейчас думает (один известный гроссмейстер, проигравший Карпову, признался, что его очень нервировало, когда Карпов вот так на него смотрел). Но Радулова это, очевидно, совсем не нервировало, и на доске продолжало сохраняться равенство. А что же Карпов? Он и не думал насиловать позицию и необоснованно рисковать. К тому же турнирное положение позволяло ему согласиться с Радуловым на ничью, что он и сделал.
Лишь Виктор Корчной, разделивший с Карповым победу в турнире, сумел противостоять торжествующему рационализму, блистательно продемонстрировав ту самую рискованную игру в стиле шахматных мушкетеров. В пятнадцатом туре, который я выбрал, чтобы представить главных действующих лиц турнира, Корчной элегантно переиграл филиппинца Торре — на первый взгляд скорее похожего на отрешенного хиппи, чем на шахматиста. Однако как раз на Торре споткнулся во втором туре Таль.
Так что же с Талем? Помню, в конце марта в Центральном шахматном клубе Михаил Таль довел до экстаза своих поклонников, эффектно продемонстрировав, как он победил в Таллине Спасского. И, наконец кто-то крикнул из зала: «Каким ходом вы начнете первую партию с Фишером?» Таль чуть улыбнулся и сказал: «Если к тому времени, когда этот матч состоится, шахматные правила не изменятся, я схожу е2 — е4». Так вот, хотя в Ленинграде Таль сделал все, чтобы этот матч — по крайней мере в ближайшие несколько лет — не состоялся, поклонники шахмат не отступились от своего кумира.
Когда Таль вышел на улицу после партии с Глигоричем, толпа едва не растерзала его, требуя автографов. Эту партию, которая уже ничего не меняла в его сегодняшней судьбе, Таль, кстати, начал — помните? — тем же ходом: е2 — е4…

Журнал Юность № 8 август 1973 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Спорт | Оставить комментарий

Стенограмма заседания Совета депутатов. Ч.1

3 докладчика – Синякаев, Заторский (заключение КСП) и руководитель отеля «Арктика».
Руфат Равильевич Синякаев: – рассматривается вопрос об акциях ОАО «Отель «Арктика», принадлежащих администрации города Мурманска в размере 50 процентов, из них 25 – привилегированные, 25 – голосующие. Вопрос выносится второй раз. Все понимают, что необходима реконструкция отеля «Арктика». Рассмотрение можно оттягивать, откладывать, но сегодня администрация обращается за дачей согласия на проведение такого мероприятия, как передача в залог акций, принадлежащих муниципальному образованию.
Что кардинально изменилось с апреля, когда данный вопрос был вынесен на повестку дня в Горсовет?
Первое – в начале сентября отель подготовил проект, который был вынесен на вневедомственную экспертизу. Сейчас документ находится на экспертизе.
Второе – был отработан повторный бизнес-план, были уточнены параметры, были уточнены основные направления движения строительства, основные направления прибыли, которую можно получить, каким образом будет обслуживаться кредит. Было уточнено, что часть займа будет обслуживаться со стороны одной из организаций, входящей в состав группы отель «Арктика».
И самое главное – на сегодняшний день в городе Мурманске перед комиссией состоялся Совет директоров, который был очно проведен. на нем присутствовали представители города Мурманска: депутат Совета Гузь Олег Николаевич и представитель правительства МО Паламарчук Алексей Сергеевич. В ходе рассмотрения того бизнес-плана, который был представлен, получил одобрение Совета директоров и был вынесен на рассмотрение акционера, то есть Городского Совета депутатов.
Основные параметры бизнес-плана вам представлены, все это вы увидите. До настоящего времени не определено, кто все-таки будет кредитором, параметры сделки известны, поэтому мы обращаемся за согласием.
Конкретные документы, конкретный залог акций, конкретный кредитный договор будет отработан непосредственно администрацией МО в лице комитета имущественных отношений и отелем «Арктика».
В ходе обсуждения и в прошлый раз на совете депутатов и на комиссии была выражена обеспокоенность, касающаяся защиты интересов муниципального образования город Мурманск. Сегодня ситуация на рынке одна, завтра будет другая, никто не застрахован от рисков финансового кризиса 2008 года, поэтому в адрес отеля «Арктика» и группы компаний «Азимут» было высказано предложение все-таки каким-то образом обезопасить, обеспечить безопасность залога акций. Безопасность может быть обеспечена любым способом: страхованием, выписыванием простого векселя и т.д. На сегодня этот вопрос находится в обсуждении между компанией отеля «Арктика» и муниципальным образованием. Как только будет принято решение, мы о нем сразу сообщим.
Гузь Олег Николаевич: – На комиссии был рассмотрен этот вопрос по согласованию решения администрации города Мурманска и передачи муниципального имущества в залог. Прилагаемый Вашему вниманию проект решения Совета депутатов разработан и внесен администрацией города. Напомню: данный проект появился еще в июле 2011 года, однако на заседании Совета этот проект принят не был. На совместном заседании постоянной комиссии по экономической политике, хозяйственной деятельности и по развитию ЖКК, транспорту и связи было принято большинством голосов решение о внесении данного проекта на рассмотрение в Совет депутатов с рекомендацией принять.
От себя хочу добавить, что решение необходимо принять и нужно, чтобы к 100-летию данный проект был реализован. Это будет подарок всему городу. От имени постоянной комиссии предлагаю проект принять в целом.

Заторский Антон Юрьевич: – Вопрос этот неоднократно обсуждался. Несомненно, передача в залог имущества – это прерогатива и право администрации города Мурманска. Залог – это деятельность, сопряженная с риском утраты этого залога при обстоятельствах недостаточного обеспечения обязательств по кредитному договору. В связи с чем мы настоятельно рекомендуем администрации города Мурманска при работе с документами, связанными с передачей залога муниципального имущества (акций отеля «Арктика»), предусмотреть и обеспечить их сохранность. Предусмотреть обеспечительные меры возмещения муниципалитету денежной суммы, эквивалентной стоимости муниципального имущества, даваемой в залог. Формы для этого присутствуют: если муниципалитет в партнерстве, являясь акционером ОАО «Отель «Арктика», может подписать разработанное акционерами соглашение, в любом случае при достижении и выполнении этих обязательств муниципальная сторона абсолютно защищена от каких-либо рисков, связанных с реализацией этого проекта и обслуживание кредита. принципиальных возражений по передаче в залог контрольного пакета акций КСП не имеет.

Генеральный директор ОАО «Отель «Арктика» Анатолий Борисович Басин:
– Напомню вкратце, что из себя будет представлять обновленный отель «Арктика»: это будет многофункциональный комплекс, включающий в себя гостиницу на 191 номер, бизнес-центр, включая большой конференц-зал. Строительство «Арктики» предполагается провести в 2 этапа: первый начнется, как только мы получим с экспертизы проектную документацию, разрешение на строительство и будет принято решение, которое мы сегодня обсуждаем, закончится примерно к середине 2013 года. В бизнес-плане подробно расписаны сумма, сроки и т.д. на второй этап оставлено фактически 2 этажа: один жилой этаж гостиницы, один офисный этаж. Связано это с тем, что эти 2 этажа – город в них не нуждается по динамике спроса, поэтому будем смотреть динамику развития Штокмановского месторождения, в соответствии с этим будем принимать решение о начале второго этапа. Ориентировочно его начало запланировано через 2 года.
В сентябре подана проектная документация на экспертизу, сегодня у нас состоится очередная встреча по определенному вопросу. По динамике мы видим, что больших проблем с экспертизой у нас не будет. Мы получаем разрешение экспертизы, разрешение на строительство, залог, который мы сейчас обсуждаем и больше нас ничего не держит, чтобы начать строить.
Капитальные затраты на строительство оцениваются примерно в 1,4 млрд. рублей, финансирование проекта предполагается провести за счет кредитных ресурсов, в настоящее время переговоры находятся в завершающей стадии с 2 крупнейшими банками России, Сбербанк и ВТБ. Ориентировочная ставка – 11,5%, она будет снижаться по мере развития проекта до 9,5%. Кредит будет браться 2 траншами, общий срок кредитования – 12 лет.
Что касается генподрядчиков, то 2 недели назад нам были представлены коммерческие предложения от 5 наиболее достойных претендентов. К сожалению, среди них нет мурманских компаний, потому что по анализу их возможностей и ресурсной базы, на наш взгляд, они не смогут достаточно быстро, в приемлемые сроки и качественно возвести необходимый объект.
Условием кредита является залог недвижимого имущества, залог земли, залог акций, в том числе залог акций, принадлежащих городу. Без залога акций, принадлежащих городу, получить кредит невозможно, а значит, невозможно начать стройку.
Вопрос о финансовых рисках.
Ответ: – Мы готовы на разумные способы обеспечения, но надо понимать, что мы тоже несем риски, еще большие риски, чем город, поскольку помимо акций, принадлежащих нам, мы закладываем имущество и даем поручительство от компании, от гостиниц, которые принадлежат нам, а это 27 гостиниц по всему миру.
Вопрос: Я Вас понимаю, но вы тоже должны понять, что одно дело – коммерческие риски, и сосем другое – риски казны, там другие доходы, другие решения должны быть. Понятно, что генподрядчик у вас будет не мурманский, а московский, питерский или турецкая компания. Ставится ли перед генподрядчиком задача максимально привлечь местные строительные организации на субподрядные договоры или это просто будет автоматически, потому что большое количество рабочих они не смогут привезти сюда?
Ответ:
– Вы сами ответили на свой вопрос. Все подрядчики, с которыми мы общались, говорят, что они не будут везти людей из Турции или Москвы, а будут нанимать местных субподрядчиков на разные виды работ. Это нормальная бизнес-практика. Это будет проходить под контролем, по технологии.
Вопрос: – Может быть, я забегаю вперед, но здесь приложен договор с «Азимутом» на управление этим комплексом, есть жилищная оплата. 3,5% от прибыли до налогообложения – это цифра из сложившейся практики?
Ответ: – Если говорить с крупными управляющими компаниями, такими, как «Хилтон», «Опор», то там ставка составляет 6-7%, для своих отелей мы ее, естественно, уменьшаем.
А. Б. Веллер: – Переходим к обсуждению, пожалуйста.
Макарова Светлана Владимировна: – Действительно, в этот раз документов было более чем предостаточно, как и времени для изучения этого вопроса. В связи с тем, что в СМИ появилась информация, что якобы группа депутатов против реконструкции «Арктики», хочется развеять этот миф. Я – за реконструкцию, единственный вопрос, который возникает сейчас, это те самые гарантии, о которых говорили представители контрольно-счетной палаты, и упоминал представитель «Арктики». Дело в том, что, когда несколько лет назад принималось решение о приватизации «Арктики», о ее реконструкции, Совет депутатов должен был контролировать, но, к сожалению, этого не получилось, и на сегодняшний день, мы имеем такую ситуацию, которую мы имеем. В результате всего этого частью акций ОАО «Отель «Арктика» владеет оффшорно-киповская компания, чтобы всем было понятно, о чем мы сейчас говорим.
И план реконструкции замечательный, и то, что мы «Арктику» реконструируем – тоже хорошо, но было бы честнее продать акции «Арктики» и получить денежные средства в бюджет города Мурманска. В противном случае – я подробно изучила историю «Азимута, я имею в виду отели, все документы есть в Интернете, очень хорошо прослеживаются их финансовые взаимоотношения, разных юридических лиц и т.д. Теперь возникает другой вопрос – как сделать так, чтобы акции не перешли в собственность третьих лиц, потому что с торгов по требованию банка проданы они будут. Сегодня риски очень велики, поэтому если бы «Азимут» мог предоставить гарантии, не возникало бы никаких сомнений при принятии этого решения.
А.Б. Веллер: – То есть Ваше предложение – продать акции.
Светлана Владимировна: – Да, я считаю, что это было бы честнее, так как я посмотрела историю этих отелей в разных городах – в итоге они становились полностью частными.
А.Б.Веллер:– Честнее или правильнее с точки зрения интересов города? То есть Вы считаете, что в интересах города надо эти акции реализовать.
Вопрос: – Мы слышали, что хозяин фирмы согласился на принятие обеспечительных мер. Что мы еще можем потребовать, потому что для меня следующие меры – только взять их семьи в залог. Какие еще обеспечительные меры может потребовать Горсовет, чтобы исчезли риски?
Ответ С.В.: — Я сейчас говорю о гарантиях при любых обеспечительных мерах.

Минин Олег Геннадьевич: – Муниципалитеты не занимаются оказанием гостиничного бизнеса. Они на определенных условиях передоверяют это людям, которые умеют это делать.
Я сидел и с содроганием слушал, что предлагает председатель контрольно-счетной палаты, он предлагает обеспечительные меры запредельные, и мало кто бы согласился, потому что любая обеспечительная мера – это определенный риск, только не для нас, а для собственников. Но дополнительных мер, законных, уже предложить невозможно, уже на все согласны люди, лишь бы начать работу.
Можно сколько угодно говорить о рисках и чьей-то заинтересованности, а можно задаться вопросом: А кому выгодно, чтобы отель «Арктика» стоял в виде баннера, а не в виде действующей гостиницы? Но если учесть, что мы отстаиваем не часть небольшую интересов горожан, не делая гостиничные номера доступными, то это не интересы всех избирателей города Мурманска. Сейчас гостиницы нет, мы сейчас говорим о пустом здании, стоящем посреди города Мурманска.
Для кого мы работаем? Или мы занимаемся развитием туристического бизнеса и привлекаем к нам людей или мы с вами накручиваем цены на номера в других гостиницах? Я считаю, что надо принимать решение и делать из громадного баннера действующую гостиницу.

Габриелян Сергей Михайлович: – Уважаемые мурманчане, коллеги, прокурор, на прошлом заседании я голосовал против данного решения, потому что были некоторые вопросы и неясности. Сегодня мне внесли ясность, все, что хотел услышать, я услышал. Я понимаю позицию руководителей счетной палаты, я понимаю позицию депутата Макаровой, это говорит об их патриотичность, о том, что эти люди, может быть, больше переживаю за судьбу нашего муниципального имущества. Но уверен, что администрация города Мурманска достаточно проработала данный вопрос, который на сегодняшний день тормозит развитие событий. И тем более, если учитывать, что эти кредиты будут браться траншами, у нас есть возможность в процессе движения данного вопроса менять свое решение, отзывать, принимать другие управленческие решения. Я уверен, что данная компания, где бы она ни была зарегистрирована, а зарегистрирована она в оффшорной зоне из-за несовершенства российских законов, которые с трудом дают бизнесу развиваться. Это не наша прерогатива, иначе мы бы внесли изменения, поправки для того чтобы наша гостиница продвинулась. На сегодняшний день, это самый доходный бизнес на российском рынке, говорю как бывший генеральный директор данного комплекса и мне, как никому другому, не безразлична судьба этого здания. Уверен, что эта компания никогда не бросит этот бизнес, не уступит его никому. Даже если взять по минимуму, за 15 м2, кто, с какого метра с жилья может получить 100 евро в сутки? Несмотря на сопутствующие услуги: мини-бар, кафе, ресторан, сдача под офисы. То есть, 15 м2 100*30=3 000 долларов. Это очень рентабельный бизнес. Поэтому когда мы получим МФК, в виде отчислений, в виде налогов, даже просто получения рабочих мест, а это несколько сот мест, которые получат наши избиратели, получит Мурманск. Плюс и мурманчане, и гости города получат здоровую конкуренцию на данном рынке и цены на гостиничные номера в городе в разы упадут. Сейчас этим пользуются другие отели, спрос порождает предложение. Как только откроется комплекс, цены упадут, а это будет привлекательнее для приезжих, для отдыха людей из приграничных регионов. Также это поднимает инвестиционную привлекательность Мурманска. И потом, это одна из задач, которая определена нам Федеральным законодательством (муниципалитету) – оказание и содействие развитию малого и среднего предпринимательства. Поэтому, это наша прямая обязанность. Сегодня я буду голосовать ЗА данный проект, как за основу, так и за проект в целом. Поэтому прошу коллег тоже поддержать данное решение.
Вопрос: – Скажите, пожалуйста, когда Вы были руководителем гостиницы «Арктика», сколько в ней было гостиничных номеров?
Габриелян С.М.: – На 1 100 – это гостиница спроектирована, но в среднем проживало 200 человек и 300 – арендаторов. То есть 700 человек работало в гостиничном комплексе. И я думаю, что примерно такое количество работников и останется. 25 000 м2 – это было, а после реконструкции дойдет до 30 000 м2.
Вопрос: – И этого достаточно?
Габриелян С.М.: – Этого достаточно. Даже если собрать всех гостей, из всех гостиниц, то они, все равно, не заполнят «Арктику». Поэтому это МФК, и будут использоваться более эффективно те площади, которые почти 50% простаивало, а издержки по их содержанию неслись предприятием.
Веллер Сергей Борисович: – Не могу отвечать за Антона Борисовича, но если бы ему предложили выкупить городские акции сегодня, он бы сделал это с большим удовольствием. И потом, не спрашивая решения Совета, администрации, получил бы деньги в залог, отстроил бы гостиничный комплекс «Арктика», а потом мог бы продать это 50% акций в несколько раз дороже, чем он купил сегодня у муниципалитета. Может быть честнее сегодня продать акции, но если говорить с точки зрения бизнеса, акции, обеспеченные пустой коробкой, или акции, обеспеченные готовым бизнесом. Это совершенно разные цены. Конечно же, есть определенные риски, но если руководство готово к таким моментам, то давайте поручим администрации обсудить этот вопрос, принять взвешенное решение. Ни Андрей Иванович, ни Руфат Равильевич не допустят незаконных способов решения этого вопроса и максимально обеспечат защиту муниципалитета. О самой реконструкции. Абсолютно согласен, что владение гостиничным бизнесом для муниципалитета не сама цель. Для нас важнее, чтобы это была действительно действующая гостиница и бизнес центр. Я видел предварительный проект, который проходил через подписание. Сейчас мы говорим, гостиничные номера, бизнес-центр, магазины, рестораны и так далее, но, думаю, что мало кто из вас знает о том, что в проекте предусматриваются дополнительные парковочные места практически вокруг всего фасада гостиницы, двухуровневая парковка перед центральным входом. Уважаемые коллеги, вы давно парковались на улице Ленинградской? Большой вопрос, конечно, по поводу транспортной схемы, движения ставят представители ГИБДД, но все это будет решено обязательно, потому что, пока не будет разработана транспортная схема, количество парковочных мест и так далее, заказчик не получит разрешение на производство работ. Давайте дадим возможность начать движение, а дальше есть стандартные механизмы, которые позволят превратить давно пустующую коробку в здание, которое работает на благо Мурманска и мурманчан.
Вильшанский Сергей Владимирович: – Не буду скрывать, что и на прошлом заседании, я голосовал против. Но не потому что я против реконструкции «Арктики», я был против документов и скоростью. Сегодня документы проработаны, уже другой подход. Хочу высказать свое мнение, которое может помочь сделать правильный выбор по этому вопросу. Самый большой риск для города и для бюджета может стать отказ «Азимута» о проведении этих работ. Каждый день, даже поддержание в таком состоянии, отеля «Арктика» требует ежедневных затрат. И через определенное время может случиться так, что кроме обязательств у отеля «Арктика» ничего не будет. Сегодня документы, которые представлены, и те риски, которые будет нести инвестор – несопоставимы с теми вложениями, с тем имуществом, которое сегодня имеется. Поэтому сегодня есть все условия и посылы сделать это быстро и в срок и за минимальное количество дней, потому что это в большей степени риски инвесторов. Я буду голосовать ЗА дачу согласия. Более того, много говорили о дополнительных гарантиях, у нас есть совет директоров, комитет имущественных отношений, глава муниципального образования, глава администрации которые будут контролировать, и поддерживать ход реконструкции. Со своей стороны мы должны поддержать и дать возможность все таки работу довести до логического конца.
Макаренко Юрий Анатольевич: –Об этом вопросе много писали, говорили, даже я писал, у меня есть свое мнение. Сейчас хочу ответить тем, кто выступал передо мной. Первое «Шератон» в Шарм-Эль-Шейхе никогда не был муниципальным, поэтому не надо его брать в пример. Второе – гостиничный бизнес, это не работа муниципалитета, поэтому нужно продать оставшийся пакет акций. Хотя продажа такого имущества должно быть сначала оценено экспертами и ни, ни вы, такими экспертами не являетесь. Есть специальные организации, которые могут сказать какая на сегодняшний день стоимость акций, какой эта стоимость может стать. Все говорят, надо покончить с самым большим баннером. Но почему-то никто не спросил, почему гостиница стала баннером? Мало того, пытаются у меня чувство вины вызвать, чуть ли ни я в это виноват! Что я хочу пожелать гостинице «Арктика», городу, управляющей компании, это очень грамотно и взвешено подойти к вопросу организации территории генплана гостиницы. Это, конечно же, организовать центральную площадь между гостиницей «Арктика» и отелем «Меридиан», перекрыть улицу Ленинградскую, Воровского, сделать подземные переходы через проспект Ленина и улицу Коминтерна – это единственный для города вариант организовать площадь. То, что у гостиницы «Арктика» будут делать парковки, не надо это считать за благо, это все равно, что сказать, там будут гостиничные номера с горячей водой. Я в этом ничего не вижу. Если бы «Азимут» сказал, что постоит подземный паркинг на 5 уровней, то я бы сказал, да, это цивилизованная парковка с заделом на 20-30 лет вперед. А сели бы сказал, что на отеле будет вертолетная площадка, то я бы сказал, что это с заделом на 40 лет вперед. Пожелание, это с перспективой и на столетие города, и на следующие периоды рассмотреть организацию центральной площади.
Вопрос: – В каком городе России находится самая большая площадь?
Согласно материалам «ТВ-21», самая большая площадь среди городов России находится в городе-герое Мурманске и носит она название «Пять Углов». Если мы ее еще расширим, у нас будет самая большая площадь в мире.
Габриелян Сергей Михайлович: Хотел бы отметить, что желание – это хорошо, но стоимость данного вопроса баснословная. Надо принимать быстрее решение, потому что, когда со стадионом норвежские инвесторы приходили с предложением, администрация не приняла оперативного решения и мы остались без стадиона.
Евгений Викторович: – Складывается ощущение, что существует контекст недоверия властям. Для того, чтобы уменьшить процент недоверия к администрации нашего города, если мы проголосуем сегодня, нужно создать общественный комитет из ветеранов-строителей, из известных людей, которое параллельно с администрацией контролировали бы ход этого проекта.
Веллер Алексей Борисович: – Предложение, конечно, интересное, но лежит за рамками законного поля. Акционерное общество, это переговорный процесс.
Хочу прокомментировать три позиции. Во-первых, можно было бы просто эти акции держать и ничего с ними не делать, есть опасения, есть риски – запустим в массовый оборот, что-то не пойдет, город потеряет. Простой выход, никуда не запускать, ничего не делать. Но, на самом деле, мы можем быстро прийти к двум неприятным ситуациям. Первая – о которой сейчас напомнил Сергей Михайлович Габриелян, что потенциальный инвестор устает от такой нерешительности партнера, уходит из этого проекта. Что и произошло с норвежскими инвесторами со стадионом. Вторая – не будем забывать, что мы с вам равноправные собственники. Принимается решение о реконструкции, и говорится, просьба каждому акционеру внести свою долю, мы 700 млн. и вы 700 млн. По 28 млн. готов каждый внести? В какой тогда ситуации оказывается муниципалитет? Если мы находим 700 млн., мы работаем вместе, а если нет – акции начинают приобретать другую структуру и в конечном итоге у муниципального образования уже не 50%. И у нас нет законных путей воспрепятствовать такой постановке вопроса. Второй путь – продать акции. Но ведь этот путь можно оценить как провокационный. Всем сегодня, очевидно, что стоимость пакета акций минимальна, потому что отель стоит в таком состоянии. И я не хочу ни как гражданин, ни как бизнесмен продавать акции на ее нижней стоимости. Пройдет год-два, будут результаты реконструкции, может быть, будет смысл расстаться с определенным пакетом акций. А рассуждать о продаже на нижней стоимости, это нонсенс. Поэтому, если ничего не делать, оно ничего никогда и не изменится. Да, определенные риски у муниципалитета есть, но на сегодняшний день, с моей точки зрения, это риски взвешенные. Нужно двигаться вперед, сегодня стадия подготовки очень высокая, в ближайшее время должна начаться реальная работа по реконструкции. Это значит, что мы взвесили все риски, приняли решение, которое начинает решать один из самых наболевших вопросов, который перешел из разряда экономических, в политический.
Вопрос: – Я с Вами полностью согласен, что отели (которые я привел в пример) никогда не был муниципальной собственностью. Это нонсенс, если муниципалитет, который выполняет социальные функции, занимается изучением коммерческой выгоды, принадлежащей собственности. У нас это сложилось в виду того, что они уже 300 лет в частной собственности, а мы проходим за 20 лет путь, который западное общество прошло за 300-400 по установлению частной собственности. Все наши споры происходят из-за того, что мы с вами воспринимаем действительность муниципалитета, как дуализм: хочется выполнить социальную функцию и хочется, чтоб муниципалитет денег заработал. Пускай этим делом занимаются частники.
Вопрос: – Хотелось бы в качестве предложения, поскольку предыдущий раз, когда принималось решение о приватизации «Арктики», процесс неким образом «затуманился», затянулся и реконструкции не произошло, может быть, есть смысл регулярно доводить информацию о реконструкции.
Веллер А.Б.: – Да, это разумное предложение, думаю, здесь не будет никаких проблем отеля, что давать информацию. Думаю, можно будет, с соблюдением норм техники безопасности устраивать выездные демонстрации, чтобы все желающие депутаты могли побывать и своими глазами посмотреть. Чтобы не было домыслов.
За основу – 21, против – 1, воздержались – 2.
В целом, за – 21, воздержались – 3.

Источник: отдел по взаимодействию со СМИ администрации города Мурманска

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Литература | Оставить комментарий

Каравай для всех

Н. Иванова

наука и техника

Никто не научился еще обходиться без хлеба насущного. Даже те, кто во имя красоты и фигуры отказался от булок, батонов, паляниц. Однако хлеб — понятие широкое, и нельзя вместить его только в рамки хлебобулочных изделий, изготовленных из пшеничной или ржаной муки.
В научно-исследовательских учреждениях, занимающихся селекционной работой, есть отделы, названия которых звучат для нашего уха несколько странно: например, отдел серых хлебов. Под хлебами серыми разумеют ячмень, овес и рожь. Коли «посадил» вас врач на диетическое питание, то получаете вы хлеб в виде овсяных каш или отваров.
А кукуруза? Кто будет отрицать родство ее с хлебом?
Но и в привычном понимании хлеб хлебу — рознь.
Даже самый далекий от земледелия человек, и тот не мог не обратить внимание на то, что иной хлеб только-только из булочной, а уж черствый. Другой же лежит, лежит — и все как из пекарни. Или вдруг купит человек чудо-муку. Тесто из нее подъемное, пышное, хоть и сдобы не клади. А в другую опару чего ни кидай — все проку нет.
Выходит, пшеница пшенице не ровня?
Именно так. Хлебопекарную «душу» сорта составляют высокий процент протеина (усваиваемый белок) и клейковины, определяющей подъемность, «силу» муки. Но, даже обладая драгоценными этими свойствами, сорт может дать урожай, а может и обмануть надежды земледельца, подарив ему по осени каравай хоть и вкусный, да легковесный. А страна велика, и ее малым хлебом не прокормишь…
Вот и работают селекционеры — творцы новых сортов — над тем, чтобы получить хлеб отменного качества и притом гарантированный.
Гарантированный? Не слишком ли громко это сказано? Ведь нет, да и не обойдет нас стороной недород. То зноем хлеб сожжет, то дождем, то болезнью колос сокрушит. О какой же гарантии идет речь? Да и существует ли он вообще, гарантированный хлеб?
И может ли селекция дать ее, эту гарантию? Даже самый засухоустойчивый сорт при чрезмерном зное гибнет, а самый влаголюбивый не выдерживает беспрерывных дождей.
Все так. Но достоинство хорошего сорта в том и состоит, что даже в неблагоприятных условиях он дает прибавку относительно других сортов. Он будет дольше сопротивляться жарким ветрам и с дождем потягается. И, глядишь, «переспорит» погоду, дождавшись вожделенного солнца или не менее желанного ливня. Хороший сорт обладает иммунитетом к многим десяткам болезней, от которых гибнут другие сорта.
И потому, говоря «гарантированный хлеб», мы имеем в виду вовсе не чудо-сорт, что и в огне не горит и в воде не тонет (он ведь смертен, как все живое), а разумеем ту прибавку, что способен дать хлеб хорошей селекции. Прибавка эта уйдет в закрома и станет подспорьем в год неурожайный. Мы еще зависим от погоды, но можем и должны встречать беду не с пустыми сусеками. А нельзя ли добиться высоких урожаев за счет высокой культуры агротехники, обилия минеральных удобрений и мастерства пахаря? Можно. Но хороший хлеб дадут только хорошие сорта.
Преимущество селекции перед всеми иными «службами», работающими на урожай, состоит еще и в том, что, раз появившись на свет благодаря предвидению и труду селекционера, хороший сорт уже без каких-либо дополнительных затрат даст земледельцу прибавку. Даст за счет своих свойств, запрограммированных учеными. А повторенный многократно во всех районах, областях и краях, на которые рассчитан (что называется районированием), сорт многократно и повторит такую прибавку, одарив пахаря хлебом и прибылью.
Селекция — это не что иное, как выведение новых и улучшение существующих сортов…
Говорят: селекция академика Ремесло, селекция академика Пустовойта. Почему? Разве же селекция неоднозначна?
А что разумеем мы под словами: проза Толстого, проза Тургенева? Что, если не особенности стиля, языка, творчества, почерка писателя?
Стиль селекции — научный метод или методы, которыми пользуется ученый при создании сорта. Каждый идет к цели своей дорогой, выбирая свой метод, который считает в данном случае, в данной работе наиболее эффективным. Творческий почерк селекционера связывают с его именем.
Селекция всегда, во все времена хлебопашества, была в почете.
Всю историю земледелия мечтал пахарь о хлебе, которому не были б страшны болезни, сжиравшие злаковые, и который обеспечивал бы урожай. Хорошо зная, что каждой земле — свой хлеб, пахарь в мечтах видел сорт, который рос бы и в сушь и в дождь, рос бы одинаково хорошо на севере и на юге.
Но мечта потому и оставалась мечтой, что, родившись в условиях юга, сорт, как бы хорош он ни был, на севере оказывался непригодным: мороз убивал его. Не имея понятия о сортах и селекции, крестьянин еще на заре земледелия выбирал в поле растения, что выстояли зиму, бесснежье, мороз, жаркое лето. Он брал себе на пашню растения жизнестойкие. И хотел он этого или нет, он творил селекцию. Но, даже создав путем отбора хороший сорт, земледелец должен был семена размножить, повторить многократно, чтобы хватило засеять поле. Так создавалось семеноводство.
Одним из первых декретов Советской власти, подписанных Владимиром Ильичем Лениным, был декрет о семеноводстве. Этим декретом была учреждена Шатиловская Госсемкультура (в нынешней Орловской области). В ее обязанности было вменено размножать лучшие сорта местной народной селекции и продавать семена крестьянам. Это был верный путь борьбы с недородом. Возглавил Шатиловскую Госсемкультуру и опытную станцию с тем же названием академик Петр Иванович Лисицын. И ему же несколько лет спустя был выдан первый в стране патент на рожь Шатиловскую.
Кстати сказать, Государственную патентную книгу, регистрирующую открытия и изобретения, открыла селекция…
Сегодня в стране работает огромная сеть опытных станций, сортоиспытательных участков, научно-исследовательских институтов, селекционных центров, координирующих научные направления селекции.
Селекция служит тому, кто ее создал,— земледельцу.
…В середине февраля прорвался на Кубань влажный и теплый средиземноморский ветер. В одну ночь съел снег и лед, таившийся в межах. А к утру, стрельнув от натуги, сбросили с себя прошлогоднюю кору платаны в скверах города, и в первый же день стало очевидным, что подмерзло, что выстояло, где не худо бы подсеять озимые.
Но краснодарцы теплу не радовались, потому что февральское «окно» на Кубани — штука хоть и привычная, но коварная. За теплом (а температура в эти дни бывает здесь до 20 градусов) приходит обычно заморозок. Тут уж и сад и ниву береги. Убить озимые, оставшиеся неприкрытыми, — дело немудреное. И легких холодов хватит.
Но весна нынче пришла на Кубань всерьез. Солнце облило землю, обласкало хлеб, благополучно переживший зиму, и растеклось по городам и станицам края…
Командировка моя имела цель самую конкретную — Краснодарский орденов Ленина и Трудового Красного Знамени научно-исследовательский институт сельского хозяйства (сокращенно — КНИИСХ), ставший недавно еще и селекционным центром для зоны Северного Кавказа…
…В КНИИСХ съехались недавно со всего Краснодарского края агрономы. И не с пустыми руками, а каждый вез каравай. И было их ни мало, ни много — тридцать пять. Тридцать пять аппетитных, румяных хлебов. Были они как близнецы-братья. И по вкусу один от другого не отличался, хотя были испечены из разной муки. Караваи были детьми одной, общей матери. Жизнь этим хлебам дал труд одного и того же человека — дважды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственной премий, депутата Верховного Совета СССР, академика Павла Пантелеймоновича Лукьяненко, автора всемирно известной Безостой-1. Его смерть недавно оплакивала вся страна.
Памятуя о том, что для каждого поля — свой сорт, земледельцы других областей страны могли лишь завидовать краснодарцам, удвоившим благодаря Безостой урожайность в крае. Но вот сорт этот с невиданной для семеноводства скоростью стал «поглощать» тысячекилометровые расстояния и отбирать посевные площади у тех сортов, что испокон веков считались в своих местах монополистами.
И везде давал «припек» к установившемуся здесь урожаю. Популярную песню о стопудовом урожае (а сто пудов —16 центнеров) теперь исполнять конфузились: Безостая одним рывком миновала тот барьер, который считался когда-то пределом, мечтой.
К удивлению всех (и пахарей и науки, следившей за Безостой пристально и ревниво), она стала наращивать урожайность, проявив ценнейшие для сорта свойства: удивительную отзывчивость на агротехнику и удобрения. Кубань, где родилось движение за высокую культуру земледелия, дивила страну, дав в 1970 году по 36,6 центнера с гектара. Это на полутора-то миллионах гектаров! (Здесь следует сказать в скобках, что Безостая оказалась как бы лакмусовой бумажкой, которая безошибочно характеризовала крестьянина, рачительный он хозяин или нет: стоило ему «согрешить» в агротехнике, и сорт сбавлял урожай.)
Заняв колоссальные посевные площади в Союзе, Безостая пшеница Лукьяненко перешагнула наши государственные границы, разместилась на колоссальной ниве Европы и по занятой под посевом территории спокойно и уверенно вытеснила с первого места в мире всех «конкурентов» — сорта иноземных селекционеров, еще недавно не подозревавших о существовании русского хлеба.
А он, этот русский хлеб, приобрел симпатии миллионов крестьян, завоевав в международном сортоиспытании (которое оценивает достижения всемирной селекции и, по существу, является самым авторитетным сортоконкурсом) первое место по урожайности и пластичности. (Пластичность — не что иное, как то вожделенное качество хлеба: приспосабливаться к условиям самым различным.)
Стало быть, сорт, о котором мечтал хлебороб, создан?
И да, и нет.
Да — потому что уж очень много в Безостой от хлеба «из мечты». Нет — потому что современное земледелие предъявляет к сорту все новые требования. И селекционер обязан смотреть нынче даже не в завтрашний день, а в дали куда более дальние…
Сегодня лукьяненковцы (так называют себя ученики и последователи академика) творят хлеб будущего. Но его черты видны в реальных пшеницах, уже созданных, районированных и еще проходящих сортоиспытания. Венгрия, Болгария, Румыния, Польша, Чехословакия, ГДР, не говоря уже о колхозах и совхозах нашей страны, сеют новые, «завоевавшие» земледельца своей урожайностью сорта П. П. Лукьяненко — Аврора и Кавказ, выведенные на основе Безостой и улучшившие высокое качество ее и урожайность. 134 тысячи гектаров, засеянных в Краснодарском крае Авророй и Кавказом, дали в 1971 году кубанцам дополнительный доход в пять с половиной миллионов рублей.
Но уже задолго до этого селекционного триумфа, прослышав, что у Безостой появились чудо-сестры, ринулись в КНИЙСХ председатели и агрономы колхозов со всех концов страны, чтоб получить заветные зерна: в краях, отдаленных от Кубани, Безостая «прижилась», стало быть, Аврора и Кавказ там тоже «приживутся».
Еще Безостая-1 славилась удивительной своей отзывчивостью на полив. Аврора и Кавказ и районировались как сорта интенсивного типа (дающие высокие урожаи) для влажных районов Северного Кавказа и орошаемых районов степи и лесостепи Украины, Закавказья и Средней Азии: Новые сорта Лукьяненко еще больше приблизились к тому аграрному идеалу, что звался испокон веков у пахарей «хлебом для всех».
Но, может, это счастливая удача — такие сорта? Может, к рождению Безостой привела случайность? Может, здесь ни при чем предвидение, программирование?
…Долог путь к сорту. Раньше мерой его были десятилетия. Ибо всю свою историю селекция была зависима от природы: как ни работай, а больше одного поколения растений в год не получишь.
Нынче селекционеру служат теплицы и фитотроны, искусственно создающие нужный климат, служат специальные сеялки, комбайны и жатки, каких на обычных полях не встретишь.
Но, сократив время, селекция сути своей не изменила. Посеяв, ученый ждет результаты. Скрестив, тоже ждет. А, получив долгожданный гибрид (или сорт), выбраковывает все, что не оправдало его надежд.
Путь к сорту — годы радости и отчаяния. Иной дороги нет.
В чем же секрет метода Лукьяненко?
В гибридизации, скрещивании. Она дает удивительные соединения наследственных качеств в одном организме. Скрестить растения можно половым или вегетативным путем. В селекции злаковых обычно выбирают первый путь. Лукьяненко проводил гибридизацию внутри вида, закрепляя в гибридах лучшие свойства многих поколений, причем поколений самых разных растений — ведь вид включает в себя и элитные, (есть самые лучшие) пшеницы и диких их родственников, экологически отдаленных и различных, то есть произрастающих в разной среде, в разных условиях.
Но, получив гибриды путем такого скрещивания, селекционер безжалостно отбирал, выбраковывал (и в этом суть индивидуального отбора) растения слабые, неперспективные, оставляя лишь те, в ком желаемые качества налицо.
…Только какой же секрет этот метод, — коли работы Лукьяненко всегда были на виду, если гласность сопутствовала трудам академика, если КНИИСХ — координатор страны по созданию пшениц для поливного земледелия и его работа — ориентир для селекции таких пшениц!
Сегодня Кавказ и Аврора дают в производстве до 60 и даже более центнеров с гектара, а на отдельных полях — 70—80 центнеров. А при поливе урожай переступит так называемый биологический барьер, долгие годы определявшийся ста центнерами с гектара.
Впервые в мировой практике семеноводства новые сорта за один год после районирования заняли в стране площадь в 200 тысяч гектаров, а в прошлом году 2 миллиона гектаров хлебного поля Союза были отданы им.
Высокий урожай стал реальностью. На очереди — создание короткостебельных пшениц для поливного земледелия.
Земля и удобрения должны кормить колос, а не солому. Соломина должна быть короткой, но прочной.
Вот по какому пути идет мировая селекция. Именно такой хлеб ждет земледелец. Он ждет полукарликовых пшениц для орошаемого земледелия.
Уже есть Безостая-2, улучшившая Безостую-1… Уже находятся в сортоиспытании Загадка-44 и Надежда-45.
И вдруг институт удивляет сортом неожиданным: зимостойкая Краснодарская-39. (Авторы — Лукьяненко и один из его молодых учеников, Ю. М. Пучков.)
— Батюшки,— ахают аграрники,— где ж они вывели такой сорт? В Краснодаре и зимы-то не бывает…
Это как сказать… Случается, что и на Кубани лютуют заморозки, и тогда озимым приходится туго.
И не раз краснодарцам приходилось пересеивать убитую холодом пшеницу…
…Можно ли создать сорт, которому «минусы» на градуснике не страшны, можно ли научить пшеницу и бесснежье побеждать?..
Краснодарская-39 прошла испытания суровыми зимами и дала прибавку в сравнении все с той же Безостой-1 по три центнера с гектара.
В кубанском хлебе 1973 года есть зерно и Краснодарской-39. Сотни сортов служат нашему достатку, и среди них — знаменитая Безостая-1. Вот уже 14 лет она ежегодно приносит стране доход, исчисляемый в миллионах рублей. Только в 1970 году сорт этот высевался в стране на площади в 7 миллионов гектаров. И только за счет его урожайности мы получали дополнительно зерна на 273 миллиона рублей. Так служит изобилию один сорт Лукьяненко.
Один из сортов в великом разнообразии хлебном.
Но сорт — еще не все.
…С осени у соседей озимь удалась на славу… Сильная, ровная. И кубанские председатели, с тревогой и завистью сравнивая свои хлеба с ростовскими (а области именно здесь подходили друг к другу встык), корили теперь себя, что не рискнули посеять пшеницу в ранние сроки, под дождь. Уж больно хорош был соседский хлеб и неказист свой собственный. Сейчас это поле тянуло к себе, как магнит, не давало спать по ночам и все ворошило и ворошило одну думу: «Прогадали… Нужно было рискнуть». Но помнилось и то, что были уже у соседей поначалу такие же ладные хлеба, а потом вдруг хирели и урожай давали не ахти какой. И чтоб укрепить надежду — «Должен же и наш хлеб выровниться!» — гоняли председатели в это плотное предпосевное время в Краснодар, в институт, по рекомендации которого и посеяли в оптимальные сроки, то есть сроки, определенные учеными и практиками, как самые выгодные для развития и роста пшеницы. И в десятый раз выслушивая доводы директора института Т. С. Дубоносова и соглашаясь с ним, все же по-крестьянской привычке сомневаться переспрашивали скорее себя, чем его:
— Так думаешь, Тимофей Семенович, обойдется?.. Догонит наш хлеб?
И директор, уставший говорить то, что десятки раз уже говорил, сбивший себе и гостям ноги, пока обходили опытные поля института, твердил:
— Ждите, мужики, осени…
А сам гасил улыбку, чтоб ненароком не обидеть председателей. Он-то знал, на чьей стороне правда…
…Рано посеешь — рано возьмешь… Истина простая.
А за ней то желанное, ради чего и идут на риск.
Возьмешь рано — и не страшна уж тебе засуха, готовая иссушить наливающееся зерно, и град нипочем, коли хлеб в закромах, и дождь может лить ливмя, а ты уж кум королю, сват министру… Нет, что ни говори, а «рано» — штука соблазнительная. Ведь бывает, да и частенько, отсеются хозяйства в самые первые сроки — и ничего, хорошо растет пшеница: и из-под снега озимая вышла красавицей, хоть и высока вымахала, а не попрела, и в колос хорошо пошла, и хлеб дала. И коли год был удачный, грех не рискнуть снова: авось, снова не потеряем хлеба и урожай соберем знатный. И сеют.
У краснодарцев на этот счет своя точка зрения. Идет пшеница на удивление всем, обещая дать по 40 центнеров. И уж в налив пошла. А колос вдруг вместо того, чтобы силу набрать, жухнет, морщится, костенеет. (Так случилось в 1972 году в Одесской и других областях юга Украины.) Что за напасть! И у соседей, оказывается, беда та же. И думают, гадают, прикидывают председатели и агрономы: где, как, когда «упустили» хлеб. Роняют горькие слова: «Эх, попалило пшеницу… нет влаги… тяжело хлебу… Засуха… подсушило… может, с подкормкой проморгали…»
И перебирают десятки других причин: они-де и погубили хлеб на корню. И только ранний сев оставался вне подозрений: ведь перезимовала пшеница хорошо; какой уж тут предъявишь счет к сроку?
Краснодарцы рассказали мне об одном ростовском директоре совхоза, который готов был выть от горя, когда на глазах у него без всяких видимых на то причин стала гибнуть пшеница. Кубанцы, у которых поля к тому времени стояли сильной стеной, понимали соседа. А приехавший по их просьбе Дубоносов, едва взглянув на пшеницу, сказал обезумевшему от беды директору:
— Садись в машину!
Тот было заупрямился. Но Дубоносов приехал не один, а с молодыми хлопцами, научными сотрудниками, которые полушутя, полусерьезно сказали:
— Вот что, друг: не поедешь — свяжем и повезем…
И он поехал с ними, оставляя и душу и сердце свое в потускневшем, с белесыми полосами по листьям хлебе.
Целый день ходил он по тем полям института, где были заложены опыты с разными сроками посева. Целый день смотрел и выспрашивал, трогал руками пшеничные стебли и листья, и все ругал себя последними словами за веру в «авось», за слишком ранние сроки посева, за то, что нес напраслину на удобрения и влагу. А, прощаясь, тихо сказал:
— Выходит, что вот этими самыми руками пять лет портил я хлеб… — И, хлопая дверцей машины, с темным, постаревшим вдруг лицом подвел разом черту подо всем, что мучило и палило огнем его хлеборобскую душу:— Внукам и правнукам закажу: не хитри с природой! Не сей слишком рано!
Но почему? По каким таким причинам ранний сев озимых — риск? И не перестраховка ли это — оптимальные сроки? Ведь никто ж не оспаривает, что и ранний посев может дать добрый хлеб.
В том-то все и дело, что может дать, а может и нет. А как узнать, где найдешь, где потеряешь? И чувствуя, что дело здесь зыбкое, неверное, еще и в те времена, когда о хозяйстве судили по тому, чем раньше и быстрее оно отсеивалось, тянул хлебороб срок озимого сева. А когда проволочки становились очевидными и чуть ли не за горло брало начальство уличенного в промедлении председателя или агронома, тот «выкладывал» последние козыри свои:
— Не буду сеять рано. Я свою землю знаю… Я на ней жизнь прожил… Не даст она хлеба… коль в такие сроки отсеешься…
— Но отчего?
— От того самого, что под снег пшеница уходит высокой, сильной… И преет под белой шубой… А гниль еще никому хлеба не дала…
Разумно и доказательно. Только если согласиться с таким земледельцем, то выходит, что главный риск при ранних севах — зимовка. А уж коли зима миновала и весна морозцем зелень не ударила, значит, все опасности проскочил удачливый хлебопашец.
Ан нет… Знали председатели, что и перед наливом да и в самый налив мог погибнуть ранний хлеб.
Видели агрономы, как ячмень и пшеница, благополучно пережившие зимнюю стужу и выстоявшие от осени до весны, вдруг по неизвестным причинам начинали куститься, образуя раскидистую розетку, и поле разом приобретало жалкий, неухоженный вид худосочного пастбища. И притом (а это тоже было замечено не одним земледельцем) случалось такое превращение только с озимым хлебом, посеянным в сверхранние и ранние сроки. Иногда беда выбирала из десятков хозяйств одно. И председатель в таком случае и не пытался искать корней несчастья нигде, кроме собственной своей нерадивости, изводя и себя и колхозников за несуществующую вину.
Двенадцать лет назад плешины закустившейся пшеницы испортили на Кубани множество полей.
Будто невиданных размеров лишай разъел лицо краснодарской житницы. Беда отдельных хозяйств стала бедой общей.
Поволжье и Молдавия, Московская, Ленинградская, Воронежская области, Украина и Казахстан забили тревогу: странный, «выродившийся» хлеб стал гостем и на их полях.
Почему же умирала пшеница? Ответить на это могла только наука.
Что ж вызывает беду? Может быть, вирус?
Ученые подтвердили предположение — вирус, имевший на экране электронного микроскопа безобидный вид толстой палочки. Но, как и когда вирус проникал в растение? Где тот единственный проход, через который он внедрялся, отворяя затем болезни даже не двери, а врата?
Принимаясь за разгадку странной болезни пшеницы, Тимофей Семенович Дубоносов и его коллеги рассуждали примерно так: резко скостив урожай, болезнь (а теперь она уже не могла считаться таинственной, так как вирус, вызывающий ее, был найден) нанесла удар не только валовому сбору, но и качеству зерна. Так что вполне естественно было предположить, что зерно само несло в себе болезнь. А стало быть, сеять такое зерно — значит множить болезнь, повторяя ее из года в год.
Опыты, проведенные на экспериментальной базе КНИИСХ, в колхозе «Родина», Павловского района, и на госсортучастке, доказали обратное. Безостая-1, высеянная семенами самого первого срока посева, где наблюдалось стопроцентное поражение вирусными болезнями, дала здоровое поколение. Десятки раз повторенные опыты укрепили исследователей в мысли: вирусные болезни озимой пшеницы не передаются семенами. Заражение могло произойти только с помощью переносчиков — насекомых.
И тогда снова был поднят вопрос о раннем и сверхраннем посеве.
Но теперь никто не искал причин гибели урожая в том, как перезимовал хлеб. Под наблюдение брался тот период, когда хлеб становился собственно хлебом. И когда полный сил колос вдруг начинал вырождаться…
Беду искали долго, а нашли неожиданно, «заподозрив» (на всякий случай, чтоб исключить из круга переносчиков болезни) крохотное насекомое — цикадку.
Период массового появления цикадки на полях совпадал с периодом появления всходов пшеницы, посеянной в ранние и сверхранние сроки. Насекомое — переносчик вируса превращалось в пшеничную смерть, стоило ему лишь единожды проколоть нежную листву. Хлебу, посеянному в сроки оптимальные, подобные беды не грозили. Все стало очевидным.
Но единственный ли цикадка — переносчик вирусной болезни? Может, есть и другие вирусы и другие переносчики?
Сегодня, как доказали ученые — вирусологи института, дело обстоит так: озимая пшеница и ячмень поражаются вирусами полосатой мозаики пшеницы, мозаики пшеницы, желтой карликовости ячменя и другими. Переносчики — цикадка, тля и клещи. Как же избежать гибели хлеба? Краснодарские ученые выпустили брошюру с практическими рекомендациями хлеборобу. Вот выводы из нее: Посев озимой пшеницы следует проводить только в строго оптимальный срок. Лишь тогда можно рассчитывать на высокий урожай. Падалица колосовых культур и злаковые сорняки — вместилище вирусов и место обитания цикадок — подлежат уничтожению не только на полях, где высевалась пшеница, но и на соседних.
Говорят, обжегся на молоке — дуй на воду. Погубил хлеб ранним посевом — сей в оптимальные сроки. Ясней ясного. Но как же быть с Озимой, которая сеется вместе с бобовыми на зеленый корм? Не станет ли такое поле вместилищем цикадок — переносчиков вируса? Не отказываться же от ценнейшего корма, богатого витаминами и каротином?
Если откровенно: коли такая возможность была бы, лучше не сеять. С ранним и тем более сверхранним сроком дело иметь опасно. Но поскольку проблема кормов еще ждет своего решения, выход только один — вместо пшеницы сеять рожь. Она устойчивее к вирусам.
Только оптимальный срок посева озимых (для каждого сорта и края, для каждого
района он свой) дает хлеб гарантированный. Это не домыслы. Это доказано наукой, подтверждено практикой.
Ранний сев при всей заманчивости — дело рискованное. А риск и современное земледелие должны стать понятиями несовместимыми…
…В Краснодаре это поняли… Может, и потому тоже Кубань нынче собрала хлеб отменный…

Журнал Юность № 8 август 1973 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Наука | Оставить комментарий

Три письма

Галина Никулина

В июле 1973 года исполнилось 100 лет со дня смерти Ф. И. Тютчева — поэта, о котором Тургенев писал Фету:
«Милый, умный,
как день умный
Федор Иваныч…»
и сам Л. Н. Толстой говорил, что без книжки стихотворений Тютчева «нельзя жить».
Федор Иванович Тютчев прожил за границей 22 года (и 20 лет из них в Мюнхене). В 1821 году поэт окончил Московский университет, а в 1822 году был назначен сверхштатным чиновником при русской дипломатической миссии в Мюнхене. Что занимало ум поэта в те годы? Что питало его творчество вдали от дома? С кем он был близко дружен? Мюнхенский период жизни Тютчева известен неподробно. Сохранилось всего несколько писем поэта, присланных им из Германии.
Но таких достоверных свидетельств мало, и, может быть, поэтому биографами Тютчева написано о годах, проведенных им вне России, немного. В распознавании духовной жизни поэта бессильны отчеты чиновника дипломатической миссии Ф. И. Тютчева (кстати, эти бумаги лежат в архивах и поныне).
И. С. Аксаков — исследователь и почитатель поэзии Тютчева — обвинял Федора Ивановича в том, что в некоторые периоды его жизни он был полностью оторван от России, не связан с родиной. Это обвинение опровергается многими фактами и убедительнее всего самой тютчевской поэзией.
Вообще судьба Ф. И. Тютчева была несколько странной (некоторые пишущие о поэте даже говорят о парадоксах в его жизни). Можно предположить, что эти странности судьбы — свидетельство противоречивой натуры Федора Ивановича. Великий поэт не считал поэзию, литературу своей профессией, никогда не стремился к публикации своих стихов…
Дальновидный политик, пронзительного ума человек, томившийся светской жизнью, он был завсегдатаем светских салонов, блистательным острословом.
В статье о Ф. И. Тютчеве К. В. Пигарев пишет: «Л. Н. Толстой был прав, говоря о поэте, что он «хотя и был придворным (поэт имел звание камергера), но презирал придворную жизнь».
Тютчев был дважды женат — и первая (рано умершая) и вторая его жены были иностранками, но, видимо, самое глубокое, мучительное чувство он испытал к русской женщине Елене Денисьевой. Они встретились, когда ей было 24 года, а ему 47 лет. Она умерла 38 лет от роду, оставив сиротами их внебрачных детей.
Тютчев посвятил Денисьевой строки глубоко человечные, ставшие классикой русской поэзии. «И я один, с моей тупой тоскою, хочу сознать себя и не могу — разбитый челн, заброшенный волною, на безыменном диком берегу…» «О, как убийственно мы любим! Как в буйной слепоте страстей мы то всего вернее губим, что сердцу нашему милей!»
Смерть Денисьевой Тютчев переживал тяжело. О его смятении рассказывают не только стихи, но и письма поэта, воспоминания современников. В 1928 году издана небольшая книга Георгия Чулкова «Последняя любовь Тютчева». Вот некоторые из тютчевских строк: «Все кончено… Вчера мы ее хоронили… Что это такое? Что случилось? О чем это я вам пишу — не знаю… Во мне все убито: мысль, чувство, память, все… Я чувствую себя совершенным идиотом. Пустота, страшная пустота. И даже в смерти не предвижу облегчения. Ах, она мне на земле нужна, а не там где-то…» (Это отрывок из письма к А. И. Георгиевскому — мужу сестры Денисьевой.)
Ему же Тютчев пишет из Женевы: «Память о ней — это то, что чувство голода в голодном, ненасытно голодном. Не живется, мой друг Александр Иванович, не живется… Будь это малодушие, будь это бессилие, мне все равно. Только при ней и для нее я был личностью, только в ея любви, в ёя беспредельной ко мне любви, я сознавал себя…» И еще спустя некоторое время Федор Иванович пишет: «Вы знаете, как я всегда гнушался этими мнимо-поэтическими профанациями внутреннего чувства, этою постыдной выставкой напоказ своих язв сердечных…
Боже мой, Боже мой! Да что общего между стихами, прозой, литературой, целым внешним миром и тем… страшным, невыразимо невыносимым, что у меня в эту самую минуту в душе происходит, — этой жизнью, которой вот уже пятый месяц я живу и о которой столько же мало имею понятия, как о нашем загробном существовании».
В Германии Тютчев жил молодым, еще не испытавшим чувства к Денисьевой, которое несомненно внесло в лирику поэта скорбные ноты.
Однако уже стихи, написанные молодым Тютчевым, содержат мысль о мимолетности человеческого бытия. Поэзия немецкого периода занимает значительное место в творчестве поэта. Среди стихотворений тех лет бессмертные строки: «Весенние воды» («Еще в полях белеет снег, а воды уж весной шумят…»), «Silentium» («Молчи, скрывайся и таи и чувства и мечты свои…»). Л. Н. Толстой писал о «Silentium»: «Что за удивительная вещь! Я не знаю лучше стихотворения».
В пушкинском «Современнике» за 1836 год были напечатаны 16 стихотворений, связанных общим названием: «Стихотворения, присланные из Германии». Стихи его продолжали печататься на страницах «Современника» вплоть до 1840 года.
Хорошо известно, что, живя в Германии, поэт не только переводил поэзию Гейне, но и был с ним в дружеских отношениях. Есть письмо Гейне к Тютчеву — одно из свидетельств дружбы двух великих поэтов. Оно было паписано 1 октября 1828 года из Флоренции. Ответ Тютчева немецкому поэту был, видимо, утерян, — его судьба неизвестна. Живя в Западной Германии, я обратилась по нескольким адресам, надеясь узнать неизвестные нам подробности из жизни Ф. И. Тютчева в Германии. Вот что мне ответили.
Письмо первое — из городского архива Мюнхена.
«Человек, о котором Вы запрашиваете, занесен в городской архив в регистр иностранцев, который велся с 1825 года. Его зовут Федор фон Тютчев, 35 лет, секретарь русской императорской миссии в Турине, уроженец Москвы. Тютчев прибыл 16 июня 1838 года в Мюнхен и жил на Бринерштрассе в доме под номером 4/1, принадлежащем фон Ханштейну, со 2 июля он жил на Вительсбахерплац, 2, 10 июля он выехал в Линдау. Он вернулся 7 ноября 1838 года и вновь жил на Бринерштрассе.1 июля 1839 года он выехал в Нюрнберг. Его сопровождал камердинер Матиас Холц. Когда он вернулся в Мюнхен 6 сентября 1839 года, вместе с ним приехали его супруга и трое детей: Анна 10 лет, Дарья 5 лет, Катерина 3 лет — и гувернантка Катарина Жардин 24 лет…»
Я не стану дальше цитировать это длинное письмо, которое скрупулезно точно воспроизводит все адреса, даты отъездов и приездов Ф. И. Тютчева вплоть до 1842 года — данные, занесенные в книгу более ста лет назад.
Любопытно одно обстоятельство: поэт жил в Мюнхене с 1822 года, в книге же появилась запись только в 1838 году. Это можно объяснить тем, что именно в те годы Тютчев вынужден был подать в отставку и с того времени жил за границей не как официальное, а как частное лицо. Подтверждение этому мы найдем в другом письме. Есть в ответе из архива одна неточность. Известно, что Ф. И. Тютчев родился в Орловской губернии, а не в Москве. Но вряд ли можно предположить, что ошибся регистратор.
Скорее всего, сам поэт назвал Москву своей родиной. Заканчивается письмо из архива следующими словами: «Так как Генрих Гейне в Мюнхене был з 27 году, а пребывание Тютчева в этот период не доказано, нельзя с уверенностью говорить, встречались ли здесь поэты. Я рекомендую вам по этому вопросу обратиться в архив Гейне в Дюссельдорфе».
Но сохранились письма Генриха Гейне, в которых он называл дом Тютчевых в Мюнхене «прекрасным оазисом», а самого поэта своим лучшим другом той поры. И достоверно известно, что поэты встречались в Мюнхене в конце 1827 года.
Стороннему глазу письмо из архива может показаться скучным перечнем дат и событий. В глазах исследователя эта голая хронология может стать бесценным даром, ключом к долгой тайне. Хронология способна опровергнуть догадку, многие десятилетия принимавшуюся за истину, но может и подтвердить ее.
Все письма я отдаю К. В. Пигареву — доктору филологических наук, правнуку Ф. И. Тютчева, исследователю творчества поэта. Кирилл Васильевич тотчас же принимается за чтение. Не отрывая взгляда от бумаги, он читает и переводит письма вслух, волнуясь, изредка взглядывая на меня, чтобы увидеть на моем лице поддержку без конца повторяемого им:
«Интересно, очень интересно…»
— Значит, в Линдау Федор Иванович выехал 10 июля 1838 года! Вы ведь знаете, что в Линдау было написано поэтом его первое стихотворение на французском языке?
— А вот еще совсем неизвестный факт — поездка в июле 1839 года в Нюрнберг. Любопытно… Вообще все эти точные адреса я вижу в первый раз. Дело в том, что датировка стихотворений Ф. И. Тютчева двадцатых — начала пятидесятых годов, очень затруднена. Автографы стихов, как правило, не датированы. И потому указание времени их написания часто лишь предположительно. Биографам, исследователям творчества поэта основанием для определения даты служат почерк, который существенно менялся на протяжении жизни поэта, водяные знаки бумаги в целое множество других, по сути, косвенных признаков. Вот почему даты отъездов и приездов Ф. И. Тютчева, адреса, по которым он жил, так важны: они могут уточнить время создания тех или иных строк, сыграть тем самым немалую роль в исследовании творчества поэта.
Из архива Гейне при земельной и городской библиотеке Дюссельдорфа пришел следующий ответ: «…О знакомстве Гейне с Тютчевым, к сожалению, могу дать данные из опубликованных источников, а именно из писем Гейне, изданных Фридрихом Хиртом и подробно прокомментированных, а, кроме того, из бесед с Гейне, собранных X. Хоубеном.
Есть одно письмо Гейне к Тютчеву (речь идет об известном нам письме. — Г. Н.) от 1 октября 1848 года из Флоренции, первоначально написанное по-французски, но переданное в немецком переводе Штротманом, который впервые опубликовал письмо в 1863 году. К сожалению, с тех пор оригинальная рукопись исчезла, и всякое указание на это, если бы вы могли помочь нам, было бы для нас в высшей степени важно. Немецкая редакция этого письма вновь отпечатана в названном издании Хирта».
Далее перечисляются все письма Гейне, в которых упоминается Тютчев и его семья.
«…Хоубен приводит высказывания Гейне в 1850 году о его мюнхенском периоде, в котором упоминается графиня Ботмер, сестра жены Тютчева, и посвящение, которое Гейне подарил ей тогда. Хоубен упоминает одну запись в дневнике Фарнхагена фон Энсес в 1853 году, из которой следует, что Тютчев, должно быть, посетил Гейне еще раз в этом году в Париже. Будем очень вам признательны, если вы нам укажете другие рукописные свидетельства знакомства Гейне с Тютчевым».
Да, это известный факт: оба поэта действительно встречались в Париже в 1853 году.
— Почему Гейне писал Тютчеву на французском языке? — спрашиваю я К. В. Пигарева.
— Федор Иванович, конечно, владел немецким, но французский его был совершенным, наиболее привычным для него, и, конечно, Гейне это знал. Письмо третье. Мюнхен. Государственная баварская библиотека.
«…Просмотр адресных книг, имеющихся в Баварской государственной библиотеке, показал, что в 1835 году Тютчев жил на Каролиненплац № 1. Запись в адресной книге королевской столицы города Мюнхена за 1835 год дословно гласит: секретарь миссии Тютчев Федор И. Императорский русский камер-юнкер, Каролиненплац № 1. Тютчев находился на дипломатической службе в 1822—1837 годы в Мюнхене, в то время как в 1839—1844 годы жил в качестве частного лица и его адрес не значится в имеющейся у нас книге 1842 года. Архивного материала о Тютчеве в Баварской государственной библиотеке, к сожалению, нет. О мемориальной доске, сделанной в честь Тютчева, нам, к сожалению, ничего не известно».
О мемориальной доске я спросила по ассоциации с Баден-Баденом, со знаменитыми немецкими водами. Этот старый курорт связан с именами многих великих и будто полон теней прошлого. На одной из улиц Баден-Бадена стоит старый двухэтажный дом, увитый диким виноградом. На доме — мемориальная доска, которая заставила нас надолго остановиться.
Она гласит, что в этом доме пять лет жил русский писатель Иван Сергеевич Тургенев. Известно, что и имя Достоевского связано с Баден-Баденом. Вот мне подумалось; может быть, в Мюнхене тоже есть свидетельство памяти о Тютчеве, ведь поэт здесь прожил 20 лет?!
Увы, никакого мемориала не оказалось. Судя по записям в адресной книге, Ф. И. Тютчев достаточно часто переезжал. За этими переменами мест стоят сложные, порой драматические ситуации в жизни поэта: смерть первой жены, поездка в Италию, увольнение со службы за самовольный отъезд…
Я отказалась от попыток найти дом в Мюнхене, связанный наиболее основательно с именем русского поэта. Правда, оказавшись на Каролиненплац, я, было, приняла один из особняков как раз за тот, который мог хранить память о Тютчеве. Но все это не подтверждено документально.
«Мы рекомендуем вам обратиться в музей Тютчева в Муранове под Москвой, в котором в течение многих лет интенсивно ведется исследование о Тютчеве» — так заканчивается письмо из Баварской библиотеки.
Мураново. Холмы — то обнаженные, то укутанные лесом. Деревня с красными и зелеными крышами, нахлобученными на бревенчатые избы. Чуть поодаль от деревни среди берез старая усадьба. Усадьба, гостями и хозяевами которой были Ф. И. Тютчев, Е. А. Баратынский, Н. В. Гоголь, Аксаковы… Этот старый деревенский дом хранит бесценные богатства: интереснейший архив Тютчева и Баратынского, библиотеку — сотни великолепных фолиантов на нескольких языках, прекрасные портреты, дивную мебель…
Если вы приедете в Мураново, в музей, непременно постойте у окна (у того, что выходит на старый пруд). Все влечет глаз неотрывно: застывшие волны всхолмленной земли, даль, непостижимая своей необъятностью.
Удивительна атмосфера тютчевской усадьбы! Все в музее странно живо. Будто вот сейчас раздвинется громадный стол, который некогда звался «сороконожкой», и сойдутся за этим столом те, кто стал гордостью русского искусства.
К. В. Пигарев — директор Дома-музея Ф. И. Тютчева, еще раз читая письма из Западной Германии, неожиданно рассмеялся: «Стало быть, наш адрес вам подсказали в Мюнхене?» Оправданием мне служит давнее знакомство с Мурановом.
— Кроме неизвестных вам прежде адресов и дат, связанных с мюнхенским периодом жизни Тютчева, письма представляют для вас интерес? — спрашиваю я у Кирилла Васильевича.
— Несомненно. Кое-что новое в сообщении о литературных исследованиях. И, кроме того, меня тронула осведомленность авторов. Письма будут храниться в нашем архиве.
— Знаете ли вы что-нибудь о письме Тютчева к Гейне?
— Нет, судьба его неизвестна.

Журнал Юность № 8 август 1973 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Литература | Оставить комментарий

Дневник критика

Л. Лавлинский Стихи о любви Духовный мир нашего современника поистине необозрим, и в его ткань вплетаются не только нити, вырабатываемые литературной повседневностью. Возьмите стихи о любви.

Должно быть, с тех пор, как существует письменная поэзия, существуют и различные формы любовной лирики.

И не только формы. Сами чувства, в них выраженные, неисчерпаемо многообразны. Есть стихи о любви счастливой и горестной, о рыцарском поклонении и языческой страсти, о муках ревности и нежном доверии друг другу. Раскроете ли вы книгу древнеегипетской лирики в переводах Анны Ахматовой или том античной поэзии, выпущенный издательством «Художественная литература», вас так и окатит поток давних сердечных треволнений.

А сколько канцон и баллад, сколько народных песен прозвучало над планетой за все века! Их сочиняли безымянные певцы и трубадуры, писали знаменитые поэты. Целый одушевленный океан, необъятнее лемовского «Соляриса»! Многие авторы увековечили свое имя стихами о любви, а заодно и имя подруги, не всегда, впрочем, достойной такой славы.

Кто бы сегодня знал о некоей взбалмошной Лесбии, если бы два тысячелетия назад в нее не влюбился пылкий Катулл? Но и нынче человечество помнит его горькое «odi et amo» («ненавижу — люблю») и вместе с этими строками имя легкомысленной римлянки.

А ее прапраправнучку Беатриче, жившую тринадцать столетий спустя, ввел в обитель бессмертия автор «Божественной комедии». Бессмертия, правда, не райского, как мечталось самому Данте, но тоже достаточно прочного — поэтического. А извечно «сладостный» Петрарка? Можно изумляться и преклоняться перед этими великими тенями, можно забывать все невзгоды за чтением пламенных признаний Пушкина и Блока, однако это не избавит нас от желания знать, как любит и ненавидит наш современник. Скажем и рациональнее: что он сегодня знает об этом чувстве? Или «эпоха изотопов» и впрямь затоптала в человеке способность любить, как утверждал один из отрицательных персонажей А. Вознесенского? Сам поэт не устает разоблачать гнусную выдумку о бездуховности ядерного века. Но тревожится, мучится, сомневается, видя, сколько еще в мире «программированного зверья». Впадает в разочарование — и снова отстаивает необходимость «приклеенной» к планете любовной записки. Он, как мы можем догадаться, не о себе беспокоится — о нас с вами. О наших далеких потомках, которым никакой технический прогресс не может, не должен «душу удалить, как вредные миндалины». Великим поэтам античности или Возрождения и в голову не могли прийти подобные химеры — они еще ничего не ведали ни о чудовищной силе атомного ядра, ни о классовых антагонизмах нынешнего мира. Что тысячелетние ужасы дантова «Ада» по сравнению с одним мгновением Хиросимы? Но любить они действительно умели, те поэты, хотя часто их чувство оставалось трагически безответно. Оно, как, скажем, у Петрарки, питалось крохами радостей — случайный взгляд, мимолетная улыбка, дорогое воспоминание… Но этого было довольно, чтобы, мучась и благоговея, поэт ощущал себя счастливым. Как все это странно, не правда ли? Оказывается, не очень-то много нужно для человеческого счастья — совсем чуть-чуть. Но это так только для щедрых душой Петрарок. Правда, обывательский плоско-утилитарный умишко всегда рад приземлить ваши восторги: «Это потому вечная любовь, что она была неразделенной. А как пожили бы вместе…» Что ж, пожалуй, спустимся с платонических небес. Неужели, сталкиваясь с бытом, счастье любви неминуемо разбивается вдребезги? В юности эта мысль меня не на шутку тревожила. Помню, очень взволновали «Пять страниц» К. Симонова — поэма, в которой с аналитической детализацией исследуется постепенное угасание чувства вплоть до последних конвульсий. Помню также, что тогдашняя критика встретила это произведение не очень ласково. Я и сам испытал юношески острое огорчение, что поэт так и не ответил на тоскливый вопрос героя: «На каком трижды проклятом месте мы ошиблись с тобой и поправить уже не смогли?» А особенно раздражало меня неутешительное обобщение, что, мол, все романы не зря завершают на свадьбах. Читая в газетах объявления о бракоразводных процессах, я не ломал голову над вопросом: «Почему?» Все было более или менее ясно: кто-то из двух неправ, плох, недостоин любви. Прочитав «Пять страниц», я был взбудоражен и озадачен: значит, едва роман кончен, начинается скучное послесловие да набранные петитом примечания? Лишь много позднее, став вполне взрослым, я почувствовал благодарность поэту: ведь он деликатно подсказал мне, читателю, что бывают в жизни и непоправимые ошибки. Предостерег, что и у хороших людей совместная жизнь может не сложиться… А «Жди меня» и сурковскую «Землянку» наше поколение знало наизусть. Кстати, как тут не вспомнить о любовной лирике военных лет? Казалось бы, тягчайшее историческое испытание, потребовавшее от народа напряжения всех сил для разгрома врага, должно сделать нашу поэзию аскетично-суровой, однотемной. Но вышло совсем иначе. Конечно, произошла невиданная концентрация творческой энергии вокруг одной темы — защиты социалистического Отечества. Но это и заставило ощутить всю беспредельность понятия «Родина», задуматься о его слагаемых, переосмыслить иные литературные представления. Сегодня мы в качестве хрестоматийных примеров гражданственности приводим «Землянку» и «Жди меня», а ведь формально это произведения сугубо интимные. Можно назвать еще немало замечательных стихов и песен о любви, которые согревали наших бойцов, воодушевляли на подвиги. И вот, припоминая это, думаешь невольно: а что же наша сегодняшняя любовная лирика, сохранила ли она прежнюю высоту и масштаб чувств, сберегла ли органичную слитность общественного и личного — короче, все те неоспоримые достоинства, которые были достигнуты ею в огненные годы? Конечно, давно отошла от нее вызванная временем трагическая тональность, но не ослабела ли при этом напряженность духовного поиска, не сузились ли нравственные горизонты? Признаться, иные издания наводят на невеселые мысли. Читал я как-то книгу одного известного стихотворца, пестрящую любовными посвящениями. Буквально что ни страница, то новое женское имя. Было очевидно, что автор не на шутку старается войти в образ «заправского ветреного поэта», увековеченный С. Есениным. При этом, конечно, нынешний последователь совершенно не заметил горькой самоиронии своего вероучителя, который неожиданно для себя стал «походить на дон Жуана». Стараться, так уж стараться всерьез! В конце концов я окончательно запутался в отношениях автора со всеми этими Танями, Олями, Наташами и с досады предался не совсем литературным размышлениям. Интересно, думал я, как реагирует на все эти излияния жена автора? Пожалуй, ревнивая половина сумела бы лучше издателей провести грань между искусством и жизнью, решительно запретив супругу печатать альбомную ерунду. Прочитав такое, поневоле затоскуешь о временах Данте и Петрарки. Но книжка незадачливого кандидата в дон Жуаны, конечно, не показатель нравственного состояния нашей лирики. Я и заговорил-то о ней лишь затем, чтобы лишний раз напомнить, насколько ответственное это дело — повествовать миллионам читателей о тайной жизни твоего сердца. Наверно, нельзя не страдать от профессиональной обязанности выкладывать всем свои беды и радости, боли и огорчения. Во всяком случае, эта обязанность не из легких, если, по словам А. Вознесенского, «каждый может, гогоча и тыча, судить тебя и родинки глядеть». Правда, и степень душевной обнаженности у художников очень различна — в зависимости от темперамента и всего склада личности. С. Есенин, к примеру, «себя вынимал на испод» и заслужил этим всеобщую любовь и признание. Но бывают крупные художники, тщательно оберегающие свою интимную жизнь от читательских взоров. Таким суровым мастером был А. Твардовский. И не случайно, что он, умнейший ценитель прекрасного, судил о лирике Есенина жестко и несправедливо: слишком несхожими путями прошли в литературе два очень русских и очень масштабных поэта. А вот еще один строгий художник — Л. Мартынов. Никак не скажешь, что стихи о любви составляют его главную силу и достоинство. Однако и среди них встречаются очень заметные, в том числе и в недавно опубликованных циклах. Е. Баратынский когда-то сказал, что любовная лирика не терпит цветистых фраз, требуя от поэта большой простоты и ясности. Л. Мартынов строит свое стихотворное признание с помощью простейших и на первый взгляд легкодоступных средств: два-три традиционных символа да еще точные интонационные повторы: Он залатан, Мой косматый парус, Но исправно служит кораблю. Я тебя люблю; при чем тут старость, Если я тебя люблю! Может быть, Обоим и осталось В самом деле только это нам — Я тебя люблю, чтоб волновалось Море, тихое по временам. И на небе тучи, И скрипучи Снасти. Но хозяйка кораблю — Только ты. И ничего нет лучше Этого, что я тебя люблю! Не уверен насчет моря, но меня, читателя, мощное и цельное чувство поэта действительно взволновало. Оно, это чувство, как бы стыдится высказаться слишком гладко и красиво: слова падают отрывисто, концы интонационных фраз не совпадают с окончаниями строк, рвут их где-то посредине внезапными паузами. А как подчеркнуто звучание заветных трех слов, ритмически выделено и усилено троекратным повтором! Стихи Л. Мартынова трудно назвать музыкальными в общепринятом смысле: они не ласкают слух гармоничными созвучиями. Однако поэт умело пользуется в создании образа звуковыми красками. С таким мощным двигателем и с такой технической оснащенностью старый парус романтики и впрямь надежен. А судьба его может послужить в назидание и всем молодым, еще не чиненным парусам. Ну, а если поэтический корабль все же получил пробоину или, выскочив на мель, начал неудержимо рассыхаться? Еще сравнительно недавно поэты с известной опаской касались подобных ситуаций. Стихам о различных любовных горестях в существовавшей у иных критиков иерархической таблице тем отводилось едва ли не самое последнее место. (К. Симонову с его «Пятью страницами», наверное, пришлось пережить немало горьких минут!) Автор, дерзавший писать о запутанных сердечных узлах, о мучительном, безответном чувстве, немедленно попадал под перекрестный огонь критических батарей. Снаряды были разнокалиберные: от упреков в камерности до обвинений в безнадежном пессимизме. Между тем далеко не всегда личная жизнь складывается безоблачно, и для нас важно, чтобы поэт остался предельно искренним в нравственной оценке пережитого. Но, кажется, сегодня большинство из нас научилось это понимать и не усмотрит в иных горьких строчках посягательства на устои. По контрасту с мартыновским «косматым парусом» мне вспомнилось стихотворение А. Межирова «Море» (оно вошло в недавно изданный сборник поэта «Поздние стихи»). В этом стихотворении тоже возникает традиционный образ морской стихии — как воплощение необъятности жизни. Однако в нем выражено совсем иное лирическое настроение. Поэт проклинает «покой постылый» сонного побережья, не приносящий человеку счастья. Истина видится в ином: Не знали мы, что счастье только в этом — Открытом настежь море — не мертво, Что лишь для тех оно не под запретом, Кто не страшится счастья своего… Во имя жизни и во имя песни, Над выщербленной дамбою прямой, Волна морская, повторись, воскресни, Меня с любимой вместе в море смой! Словом, звучит своеобразное заклинание судьбы, мольба о буре, «как будто в бурях есть покой». И что интересно — лирическая ткань «Моря» внешне гораздо более гармонична, напевна, чем жестковатый на слух, отрывистый стих Л. Мартынова. Но тем острее ощущаешь в «Море» внутренний озноб неудовлетворенности. Ведь стройность классических ямбов становится здесь образом утраченной героем гармонии. Он, этот герой, жаждет окунуться в широкий мир действительности, помериться силой с житейскими волнами, чтобы воскрес в нем человек, достойный любви. А герою Л. Мартынова не нужны внешние встряски. Его чувство и без бурь прочно: оно в самом себе находит поддержку и опору. Оба поэта обаятельно искренни в своем нравственном поиске и по-разному дороги нам: один — неостывающей силой чувства, другой — беспощадностью к себе, непримиримостью к любой фальши («У Межирова есть дар самобезжалостности», — сказал как-то Е. Евтушенко). Не искать для своих кораблей тихой гавани, а смело выводить их на просторы социальной действительности — в этом творческий девиз и других серьезных художников. В межировском «Море» и стихотворении Л. Мартынова о парусе нет прямых признаков нашей эпохи, нет и социально заостренных обобщений. Это произведения вроде бы вполне интимные. Но можно ли счесть эти стихи «вневременными» или «узколичными» (определения, излюбленные у критиков, мыслящих в одной плоскости)? Такого вопроса даже не возникает при чтении: стихи пробуждают у нас иные чувства. В нравственном максимализме обоих поэтов мы ощущаем критерии, выверенные нашей эпохой, — ведь именно эта эпоха подняла на такую высоту личность, потребовав от человека кристальной честности не только в делах общественных, но и в закрытой от взоров, интимной жизни. Да, сегодня это уже требование, предъявляемое обществом, а не только великими гуманистами, как в былые века. В. Маяковский категорически заявил когда-то: «В поцелуе рук ли, губ ли, в дрожи тела близких мне красный цвет моих республик тоже должен пламенеть». Сказано было с плакатной размашистостью, как и подобает «горлану, главарю» революционной поэзии(но, конечно, и с глубокой выстраданностью слова — лозунг был подтвержден мучительным опытом собственной любовной драмы). Сегодня, однако, большинство поэтов не прибегает в стихах о любви к столь острым политическим формулам — наши нынешние условия существенно отличаются от классово накаленной обстановки в стране 20-х годов. Но означает ли это, что современные стихи о любви порывают с идейной целеустремленностью, утрачивают свою социальную природу? Думаю, это не так. Ведь даже на войне наступать можно по-разному — далеко не всегда решающий успех достигается фронтальным ударом. Нынешняя эпоха подчас требует от поэта иных красок и интонаций, чем первые годы Советской власти. Однако существа дела это не меняет. Об этом, между прочим, весомо сказал С. Орлов в поэме «Одна любовь» (она помещена в недавно изданном двухтомнике): Я все о ней, о ней и о себе, И, кажется, о времени ни слова, Но разве не оно в моей судьбе И горестей и радостей основа! Оно не только в громком и большом, В труде и славе, горных пиков выше. Прислушайтесь, как время бьется в том, Как люди любят, как грустят, как дышат. И впрямь стоит прислушаться! Тем более что эта декларация приложима не только к стихам С. Орлова, но и к поэзии многих его сверстников. Е. Винокуров, например, ничего не пояснял насчет «основы» своих горестей и радостей, но во всей кашей дореволюционной поэзии едва ли найдешь такое изображение любимой, как в его стихотворении «Моя любимая стирала…». Советский поэт не убоялся показать ее за самым прозаичным занятием, за черновой домашней работой. Но романтический венец женщины от этого ничуть не потускнел. Напротив, нежность героя обострена и усилена глубоким товарищеским сочувствием. И для меня бесспорно, что в тематическом повороте стихотворения, в тональности его лирических красок выразилась определенная социальная психология, точнее, мораль советского человека, для которого любой труд достоин уважения и поэтичен. Да, если бы я мог знать в юности некоторые из подобных стихов Е. Винокурова, я, пожалуй, знал бы, что ответить герою «Пяти страниц». Наверняка помогли бы мне в этом и другие лирические поэты, например, К. Ваншенкин. Этот автор открыл бы передо мной мир скромных семейных радостей, в котором, однако, столько истинного добра и света! К. Ваншенкин словно бы и сам удивляется этой тайне. Но она из тех, что не требуют разгадки: вдыхая запах розы, не станешь развертывать и обрывать ее лепестки. Не совершает такой оплошности и герой К. Ваншенкина — он просто делится с нами своим чувством: Меж бровями складка. Шарфик голубой. Трепетно и сладко Быть всегда с тобой. В час обыкновенный, Посредине дня, Вдруг пронзит мгновенной Радостью меня. Или ночью синей Вдруг проснусь в тиши От необъяснимой Нежности души… Такое чувство, правда, лишено бурь, но зато ему не помеха ни житейская проза, ни груз совместно прожитых лет, ни «меж бровями складка» на родном лице. Правда, рассуждая об этой лирической миниатюре сегодня, с благоприобретенной критической въедливостью, я отметил бы, что стихотворение все-таки чуть идиллично. С самого начала в него внесен, пожалуй, слишком «голубой» колорит. Жизнь с близким человеком (даже если она складывается идеально), по-моему, все-таки лишена столь незыблемого «всегда»: она подвижнее, разнозвучнее и от этого еще обаятельнее. Но, в конце концов, поэт делится здесь всего лишь лирическим настроением, и, быть может, во мне говорит просто профессиональный педантизм. Стихи К. Ваншенкина, подобные приведенной миниатюре, не имеют прямой, зримой связи с социальными проблемами времени, и, однако же, я не могу отделаться от ощущения, что они проникнуты философией нашей эпохи, убежденной в счастливом предназначении Человека. Даже категоричное «всегда» тут, по-видимому, объясняется авторской программой жизни. Наш строй освободил разум и чувства человека от множества сословных и иных пут, предоставил ему реальную возможность жить достойно и содержательно. А дальше многое зависит от тебя самого. Вспомним прутковский афоризм: «Если хочешь быть счастливым, будь им». Неожиданно он утрачивает юмористический смысл: будь, несмотря ни на какие невзгоды и трудности! С замечательной силой лиризма звучит эта мысль в стихотворном цикле М. Луконина «Испытание на разрыв». Читая его, ясно видишь: вообще-то для поэзии не столь важно, какую разновидность личной судьбы изображает автор — блестяще-удачливую или, наоборот, горькую, болевую. Более того, иногда оба варианта поразительно совмещаются в одной конкретной участи. Ведь главное все-таки в том, какого масштаба человек видится в тех или иных лирических коллизиях. Интересен ли он, способен ли захватить нас глубиной переживаний, смелостью мысли, силой характера? Луконинское стихотворение о «беспамятном счастье» волнует не только остротой внутреннего драматизма, оно интересно еще и безупречным духовным здоровьем героя, богатством его натуры. Он, этот герой, вопреки свалившейся беде (потеря любимой), вопреки боли и мукам уверенно заявляет свои права на счастье («как сердце — полагается в груди…»). Так может сказать не просто сильный человек, а непременно тот, кто вырос в свободном обществе, кто воспитался в обстановке справедливости, не знал внешнего гнета, внутреннего раздвоения. Поэтому он остается так же тверд, неукротимо жизнелюбив, весело-ироничен: Удивлена ты: я смеюсь, не плачу, проститься с белым светом не спешу. А я любую боль переиначу, я памятью обид не дорожу. Беспамятное счастье я не выдам, мы — вдох и выдох, связаны в одно. Нас перессорить бедам и обидам — меня и счастье — просто не дано. Так завершается это удивительное стихотворение о крушении любви, об окончательном разрыве с любимой. В каждом «вдохе и выдохе» его ритма, в каждой модуляции поэтического голоса проявляется не только яркий характер, но, если вдуматься, и нечто более широкое: судьба личности при социализме. «Красный цвет моих республик» по-прежнему пламенеет в интимных произведениях наших лучших поэтов, меняются только формы его лирического выражения. И мы, читатели, становимся все восприимчивее к этим Ложным формам. а, времена для любовной лирики, по-видимому, меняются к лучшему. Некогда, по ироническо му свидетельству Я. Смелякова, даже девичья красота была «вроде как под запретом, что ли». А сегодня Р. Гамзатов печатает в журнале «Дружба народов» пространнейший цикл сонетов о любви — по существу, целую книгу. А в издательстве ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» выходит сборник К. Ваншенкина «Прикосновение» — «Стихи о женщине, о любви», как явствует из подзаголовка. И та и другая книги радуют глубиной и тонкостью художественных наблюдений, а это в современной любовной лирике, если уж признаться, явление нечастое. Увы, даже мастера подчас не могут совладать с капризной личной темой: тут выдержать уровень, вероятно, так же трудно, как сохранить свежее дыхание бегуну на дальние дистанции. В книге Л. Мартынова «Гиперболы», откуда взято стихотворение о парусе, есть, конечно, и другие отличные стихи о любви — серьезные и шутливые, порой самоироничные, а порой и язвительные: поэт едко высмеивает обывателей, не понимающих высокого, гуманистического назначения красоты. Но вот автор отказывается от испытанного оружия лиризма и прибегает к отвлеченному морализаторству: «…Когда любовники возлягут в альков среди ее цветов вкусить плодов ее и ягод, то это не всегда — Любовь!» Возможно, такие разъяснения и дают какой-то воспитательный эффект, но, право же, они не слишком поэтичны. Тем более если автор распространяет их на 30 строк. Весьма популярные в свое время (хотя вовсе не лучшие) строки С. Щипачева «Любовью дорожить умейте!» обладали по крайней мере одним бесспорным достоинством — краткостью. Однако большая поэзия (и Л. Мартынов отлично доказывает это собственными произведениями) умеет обходиться без прямолинейных поучений, воспитывая читателя взрывной силой страсти — высотой духовного содержания. Я думаю, стихи о любви (или об ожидании любви) требуют от поэта тончайшей работы. Один неверный художнический штрих (или отсутствие верного) — и изображение испорчено. Если же мастерство автора вообще не очень крепко, он и вовсе попадает в неловкое положение, утверждая совсем не то, что думал. Мне, например, не хочется подозревать Нору Яворскую (см. ленинградский «День поэзии», 1971) в умении точно выражать свои мысли: это означало бы подозревать ее в проповеди аморализма и пошлости. Познакомьтесь с таким предложением автора: И твой и мой в подземной мгле сливаются пути… Так почему бы по земле нам рядом не пойти?! Настанет миг — смешает нас в одно природа-мать… Так почему бы нам сейчас дыханье не смешать?! Весьма решительное обращение, не правда ли? И обосновано солидно: все равно помрем и прах наш когда-нибудь сольется «в круговороте бытия», так стоит ли сейчас принимать в расчет какие-то «стены», разъединяющие нас? Уж лучше сразу к делу. Можно было бы понять автора, если бы изображалась пламенная страсть, боль, мука. Можно бы, наконец, воспринять стихи как шутку. Но ничего подобного: о чувствах нет помину, и в намерениях автора не проглядывает ни малейшая доза юмора. Узел развязывается с поразительной легкостью — собственно, тут нет никакого узла: «Ведь все различия смешны пред общностью такой…» (то есть перед смертью). Ничего не остается, как «смешать дыханье»… Что же сказать о массовой продукции иных хватких стихотворцев, эксплуатирующих всегдашний интерес читателей к теме? Вероятно, именно их стараниями вырабатывалось у нас подозрительное отношение к интимной лирике, а многие и теперь считают ее собранием альбомных пустяков. Особенно много таких (и не только таких) пустяков среди песенных текстов, сочиненных на готовую мелодию. Процесс их создания необыкновенно прост. Стихотворец наскоро переводит музыкальные фразы в метрическую систему, разбивая каждую строчку на слоги, которые обозначаются черточками. Затем проставляются ударения, и скелет будущего «полушедевра» слеплен. Осталось заполнить черточки любыми подходящими к теме словами. Называют такую систему «рыбой» — легко представить, что за блюда из нее приготовляются! Конечно, к серьезной поэзии это уже не относится — не зря здесь господствует терминология кухни. Худо, однако, что рыбообразные тексты на крыльях популярных мелодий разлетаются по стране и активно участвуют в порче эстетических вкусов. Правда, век их недолог — попробуйте вспомнить хоть одну новинку спустя несколько месяцев! Лишь глупо-слащавой песенке «Ландыши» повезло: как-то ее обругал в стихах Ярослав Смеляков. И не просто обругал: посвятил ей 18 разгневанных строф большого мастера. А стоила ли овчина выделки? Думаю, стоила. Ведь примитивная стихопродукция в принципе антиобщественна, так как лишает человека личности, обедняет и искажает его миропонимание. Это не безобидные пустяки, это опухоль на теле поэзии: пораженная ткань, разрастаясь, вытесняет здоровую. Нельзя позволять ей разрастаться! Недаром против лжеискусства ведут непримиримую и дружную борьбу поэты военного поколения: они-то знают, как надо обходиться с недругом. «Базарная Галатея» С. Наровчатова, колючие миниатюры К. Ваншенкина, неоднократные выступления (в стихах и прозе) А. Межирова — вот лишь некоторые вехи этой борьбы. Конечно, резко отрицательное отношение к ремесленничеству присуще не только старшим поэтам, но и некоторым мастерам послевоенного поколения. Однако произведения бывших фронтовиков, право же, отмечены редким единодушием и боевой страстью. Очевидно, высокая музыка патриотического воодушевления, о которой писал А. Межиров, — та музыка, что звучала над страной в военные годы, и сегодня не затихает в их душах. «И через всю страну струна натянутая трепетала…» — я думаю, эта струна и сегодня является для многих художников высшим поэтическим камертоном. Именно поэтому лучшие из них так нетерпимы к фальши. Но что же, однако, следует из всех этих рассуждений? Во-первых, хотелось бы сделать скромное объявление: у нас существует любовная лирика — интересная и разнообразная. Объявляя это, я, правда, не претендую на открытие, а просто приглашаю обратить на нее внимание. Как-то так принято издавна, что стихи о любви рассматриваются только в ряду всех прочих (они в творчестве поэтов словно бы нечто второстепенное). Между тем это не только литературное, но и серьезное общественное явление. Печатается их несметное множество, и в этом потоке есть чистые, а есть и замутненные струи. Гражданская и интимная лирика — вовсе не заклятие враги, те и другие мотивы сплошь и рядом органично сочетаются в творчестве больших поэтов — усиливают друг друга. Правда, исторические обстоятельства не однажды разводили боевое, социально заостренное искусство и то, что «в годину горя» склонно малодушно утешаться «ласками милой». Мы и сегодня не примем таких лукавых лирических «ласк». Но кому же из истинных мастеров помешала любовная лирика? Н. Некрасову? Но его Гражданин произнес свои суровые предписания музе, когда вся Россия жила «накануне». Когда на помещичье-бюрократический режим поднимался вал крестьянской революции. Некрасов внял голосу долга и всю творческую энергию отдал народу. Но до последних дней великий поэт писал о любви, и Н. Чернышевский даже относил эти его стихи к числу самых задушевных. Разве не звучали в любовной лирике Некрасова хорошо нам знакомые социальные ноты? Маяковский в порыве революционного максимализма называл эту тему «и личной, и мелкой», но-опять и опять к ней возвращался. И, мне кажется, под его пером, когда он писал о любви, дымилась бумага. А «мелкая» тема вырастала до вселенских масштабов. Тончайшими и прочнейшими нитями она связана со всем мироощущением поэтического трибуна. Ведь это была одновременно и тема борьбы за социальное освобождение человека, за очищение его от скверны векового мещанства. Маяковский вел свою непримиримую борьбу средствами атакующей публицистики. Он не боялся, что кому-то из тогдашних или будущих снобов они могут показаться неэстетичными. Мы знаем, с какой беспощадностью он высмеивал лирическую обывательщину. Его пером тогда водила разгневанная революционная буря, и под стать эпохе поэт был ярко размашист, громогласен. Возможно, доживи до наших лет, многое в сегодняшней поэзии он бы не принял, резко оспорил. Ведь назвал же он классический русский ямб картавым! Но, скорее, мы увидели бы другого Маяковского, не столь настойчиво держащегося за стих-лестницу. Идя к нам, он мог свободно перепрыгнуть через несколько ступенек или даже съехать по перилам — «езда в незнаемое»! Он не любил тихих мелодий, но издевался и над бравурными. Он с повелительной грубостью отчеканил: «Для боя — гром, для кровати — шопот…» Он был готов принять и шепот, но такой, чтобы его могла слышать страна, чтобы автору потом не пришлось краснеть… Сегодня у нас времена во многом иные. Сегодня, когда вопрос о гармоничном развитии человека стоит в повестке дня, мы охотнее соглашаемся на «хороших и разных». Нынешняя любовная лирика может быть резкоконфликтной или иной, «громкой» или «тихой» — важно только, чтобы она была одушевлена нашими идеалами. Тем или иным лучом спектра блеснет отдельное стихотворение — не будем за это придираться к автору. В целостном творчестве истинного поэта свет останется неразложим. Да, внутренний мир нашего современника сложен, и в будущем вовсе не предвидится его упрощения. Но, думаю, тревоги А. Вознесенского в связи с угрозой удаления «вредных миндалин» все же слишком глобальны. Коммунистическая нравственность ориентируется не на примитивы. Она выросла не где-нибудь, а на грешной земле и могучими корнями уходит в глубинные пласты почвы. Ее питают все животворные соки планеты, поэтому и двери в сокровищницу мировой поэзии для нас открыты. Молодежи 30-х годов некогда было читать Шекспира и Петрарку, и Я. Смеляков счел долгом с грустью сказать об этом в «Строгой любви». Сегодня мы — молодые, всякие — читаем и классику и многое другое. И нас волнуют любовные признания, высказанные шесть с половиной столетий назад на чужом языке. Мы как-то опускаем в сонетах Петрарки и его набожность, и условных «амуров», и архаичность слога. Нас потрясает огненная душа этих стихов — масштабы чувства: На свет произведен в недобрый час (недобрые лучи в ночи горели), качался я в недоброй колыбели и по земле недоброй в первый раз пошел, и яркий свет недобрых глаз для стрел своих не выбрал лучшей цели, и все они до сердца долетели, и ты меня от этих стрел не спас. Тебе, Амур, мое по нраву горе, доволен ты, но, на мою беду, любимой кажется, что маюсь мало. И все же лучше с нею быть в раздоре, чем с нелюбимой пребывать в ладу,— я верил в это с самого начала. Поэт был горд своими муками и не признавал в любви нравственных компромиссов. Кстати, эти муки не мешали его кипучей научной и гражданской деятельности. При жизни он был увенчан за труды лавровым венком, а его любви не умереть еще долго. Надеюсь, однако, что этот маленький экскурс в прошлое не сочтут за призыв к современным поэтам: давайте, мол, включайтесь в создание лирики, столько же долговечной. Современных Петрарок искусственно не вырастишь — так же, как и «красных Байронов», над которыми издевался тот же Маяковский. Но лучи давней, шестисотлетней любви недаром западают нам в сердце: оно сегодня более светочувствительно, чем когда-либо.

Журнал Юность № 8 август 1973 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Литература | Оставить комментарий

О нем можно было бы написать книгу…

Прочитал очерк о Георгии Зайцеве — и перед моими глазами все время стояло лицо другого человека, находящегося примерно в таком же положении,— кандидата филологических наук, научного сотрудника Института мировой литературы имени Горького, моего друга Юрия Александровича Филипьева, человека тревожной и необычной судьбы.
Я говорю «примерно» потому, что в отличие от Георгия Зайцева Юрий Филипьев прикован к креслу-каталке с самого раннего детства. Когда повествуют о таких людях, всегда разделяют их судьбу на два отрезка: «до» и «после». У Филипьева не было «до». Поэтому тем более удивительна его жизнь.
Он родился и жил в Ульяновске, гулять его носили на руках. Читать и писать выучили родители. Потом стали приходить учителя из школы, и зимою мать (отец умер рано) вырубала топором ледяные ступеньки на склоне холмов, окружавших дом, чтобы проложить учителям дорогу к сыну.
Кончены школа, заочный институт. Филипьев начинает научную работу. Диапазон его творческих устремлений велик: философия, физика, психология, педагогика, литература, искусство. Идеями молодого ученого заинтересовываются в Москве, он получает вызов и переезжает в столицу. Получает комнату, затем квартиру. После — защита диссертации. Выходят несколько его книжек. И все это — в кресле, без возможности что-либо написать своей рукой, диктуя на магнитофон, с которого затем спечатывает приходящая на дом машинистка (нанимаемая им, кстати, за свои далеко не великие деньги).
Он и его мать, Евдокия Николаевна… Других родственников практически нет. Мать зачастую лежит — возраст, болезни. И уже нет сил сходить за хлебом, молоком. И даже трудно встать, чтобы открыть дверь на звонок. Юрию Александровичу пришлось сконструировать соленоидный электрический замок, которым он открывает пришедшему дверь нажатием кнопки. Кстати, он истинный мастер — золотые руки, талантливый радиолюбитель и рукомесленный, если так можно выразиться, умелец. Это ли не парадокс? Но, тем не менее, это так, и вся аппаратура обслуживания — телефонный автоответчик, диктофон, соленоидный дверной замок и прочее — сконструирована им, но сделана, конечно, руками его знакомых.
Все тело Юрия фактически здорово, сигнал от мозга к исполнительному органу — мышцам — доходит, но доходит с искажениями. В результате плохо координированные движения рук и ног и отсутствие чувства равновесия. Да еще несколько затрудненная речь. По характеру он человек жизнерадостный, веселый, полный неукротимого оптимизма, интереснейший собеседник и прекрасный товарищ.
Все существование этого человека полностью зависит от матери, состояние которой весьма и весьма неважное и отнюдь не улучшается. Случись что с ней — и ему прямая дорога в инвалидный дом, где, конечно, он не сможет продолжать свою нужную для общества работу. Как же помочь ему? Не знаю.
Знаю только одно: этот ученый нужен обществу, работает много и плодотворно. Его социальная отдача достаточно велика, чтобы можно было придумать что-нибудь ему в помощь.
Друзей у него много. Так, например, есть прекрасные, бескорыстные люди, которые ходят к нему, помогают ему уже несколько лет. Особенно привязаны к нему и часто ходят ученики 7-й школы Октябрьского района Алеша Богаченков, Роман Якубов, Андрюша Живцов, Володя Гуревич, Марина Выдриц, Марина Петрова (некоторые из них уже окончили школу). И, конечно, их чудесная учительница Нина Николаевна Петрова.
Возможно, кого-нибудь из писателей заинтересует его судьба и жизнь…

Журнал Юность № 6 июнь 1973 г.

Оптимизация статьи — промышленный портал Мурманской области

Рубрика: Литература | Оставить комментарий